Дополнительные подработки приносили мне ещё двадцать–тридцать тысяч ежемесячно. И эти деньги без разговоров отправлялись в банк — в счёт ипотеки.
— Олег, нам нужно обсудить одну вещь, — обратилась я к нему тем же вечером.
— Давай не сейчас, — отмахнулся он. — Мама приехала.
«Не сейчас» — его универсальный щит. Потом. Позже. Не начинай. Я слышала это столько раз, что могла бы предугадать интонацию.
Три дня подряд я натыкалась взглядом на тяжёлые бордовые занавески, на вычурную фарфоровую вазу, на розовые домашние тапочки у порога кабинета. Надежда Павловна уехала во вторник, а ощущение её присутствия осталось — вместе с вещами.
В среду я молча сняла портьеры. Сложила аккуратно, без демонстративности, убрала в пакет. На карниз вернулись мои — светлые, льняные, пропускающие воздух и солнце. Вазу обернула газетой, сверху положила те самые тапочки. Пакет выставила в прихожую.
Вечером Олег сразу заметил его.
— Это ещё что такое? — нахмурился он.
— Личные вещи Надежды Павловны, — спокойно пояснила я. — Передай, пожалуйста. У неё есть собственная квартира. Пусть там и наводит уют.
Он вытянул подбородок вперёд — признак начинающегося раздражения.
— Ты сняла мамины шторы?
— Я убрала чужие шторы из своей квартиры, — ответила я, выдерживая паузу. — Из квартиры, за которую плачу по сорок семь тысяч в месяц. Уже три года. И делаю это одна.
Он замолчал. Секунд десять просто смотрел на меня, потом молча взял пакет и вышел.
В тот же вечер я отправилась к юристу. Без звонков и предупреждений — просто собрала все квитанции за три года, банковскую выписку и фотографию черновика договора дарения, которую предусмотрительно сделала ещё в октябре.
Юрист оказалась женщиной лет тридцати пяти, в строгом жакете, с внимательным взглядом. Она разложила перед собой бумаги и долго их изучала.
— Оксана Рашидовна, — начала она, — квартира куплена в браке, вы выступаете созаёмщиком. Значит, имущество считается совместно нажитым. Но если супруг успеет оформить дарственную до подачи иска о разделе, процесс усложнится. Не критично, но займёт больше времени и средств.
— И что вы советуете? — спросила я.
— Подать иск о разделе имущества. И параллельно — ходатайство о принятии обеспечительных мер: запрет на любые регистрационные действия с этой квартирой. После определения суда в реестр внесут отметку, и никто не сможет ни продать, ни подарить, ни переписать её.
Я молча кивнула. Сорок семь тысяч ежемесячно. Тридцать шесть взносов. Миллион шестьсот девяносто две тысячи рублей — мои деньги. За жильё, которое мой муж собирался преподнести матери в подарок.
— Подаём, — твёрдо сказала я.
В начале декабря суд вынес определение: запрет на регистрационные действия с квартирой на Ботанической. Я получила копию документа и аккуратно вложила в папку. Олег ни о чём не подозревал.
Дома я продолжала жить, будто ничего не происходит. Готовила ужины, оплачивала коммуналку, по вечерам сидела над проектами. И исправно переводила банку деньги — тридцать седьмой платёж, тридцать восьмой, тридцать девятый. Всё те же сорок семь тысяч. Каждый месяц без задержек.
В январе Надежда Павловна решила устроить семейный ужин. Причём не у себя, а у нас — в нашей квартире, за нашим столом, из наших тарелок. Пригласила сестру Олега, Марию с мужем, и свою подругу Анну Сергеевну.
О предстоящем мероприятии я узнала за два часа до прихода гостей.
— Мама сказала приготовить ужин, — сообщил Олег, появившись в дверях кухни. Руки в карманах, взгляд скользит мимо. — Человек шесть будет.
— За два часа? — уточнила я.
— Да что там готовить. Сделай салат какой-нибудь. Курицу запеки.
Какой-нибудь салат. Курицу. На шестерых. После моего рабочего дня.
— А продукты? — спросила я.
— Посмотри в холодильнике, — бросил он и ушёл.
В холодильнике меня ждали пачка масла, три яйца и небольшой кусок сыра. Я молча переоделась и побежала в магазин за углом. Потратила две тысячи четыреста рублей — естественно, из своих.
Готовила я не ради Надежды Павловны. А потому что не умею встречать гостей пустым столом. Два салата, курица в духовке, картофель по-деревенски. Почти два часа у плиты. Спина ныла — весь день на объекте, замеры, потом отчёт.
Когда гости собрались, Надежда Павловна уселась во главе стола — будто хозяйка. В ушах новые серебряные серьги с бирюзой, губы привычно сжаты. Она даже пересадила меня с моего места у окна.
— Оксана, подай соль, — произнесла она. Не «передай», а именно «подай». Тоном, каким обращаются к обслуживающему персоналу.
Я молча протянула солонку.
За столом завязались разговоры. Мария делилась планами по ремонту. Анна Сергеевна с аппетитом ела и улыбалась:
— Оксана, ну просто объедение, какая вкусная курица.
