За стеклом расползались мокрые пятна ноябрьского дождя, огни светофоров тянулись по асфальту дрожащими красными и зелёными полосами.
Телефон в сумке коротко завибрировал. На экране высветилось сообщение от Дмитрия:
«Мама говорит, ты ей нахамила. Это правда?»
Я посмотрела на эти слова и убрала телефон обратно. Отвечать не стала.
Спустя минуту пришло новое:
«Марина, нам надо спокойно поговорить. По-нормальному. Без твоих истерик».
Без истерик. Конечно. Его любимая формулировка на все случаи, когда я переставала молчать.
Я всё-таки набрала ответ:
«Я уехала. Вещи забрала. Ключи оставила в почтовом ящике».
Ответ прилетел почти сразу:
«В смысле — уехала?!»
«В прямом. Из твоей квартиры. И из твоей жизни».
«Ты сейчас не всерьёз».
«Серьёзнее некуда».
«Марина, не делай глупостей. Давай встретимся и всё обсудим…»
Я нажала на кнопку выключения и погасила экран.
Мама открыла почти сразу. Увидела меня, чемоданы, коробки — и не задала ни одного вопроса. Просто отступила в сторону, давая пройти.
Её квартира была совсем небольшой: старая двухкомнатная хрущёвка, которую она когда-то получила от завода ещё в те времена, когда такие квартиры давали за работу. После смерти папы, пять лет назад, мама осталась здесь одна.
— Чаю хочешь? — спросила она, когда я втащила в прихожую последнюю коробку.
— Очень. Спасибо.
Мы устроились на кухне. Мама достала мою любимую заварку — зелёный чай с жасмином — и молча поставила передо мной чашку.
Некоторое время мы просто сидели.
Потом она сказала:
— Он будет звонить. Завтра или через день. Начнёт извиняться.
— Возможно.
— И что ты ему ответишь?
Я посмотрела в окно, где дождь стекал по тёмному стеклу, и только потом произнесла:
— Ничего. Я не возьму трубку.
Мама кивнула. Без привычного «я же предупреждала». Без «давно пора было». Просто кивнула — и этим сказала гораздо больше.
— Побудешь пока у меня, — тихо сказала она. — А дальше разберёмся.
— Спасибо, мам.
Она чуть улыбнулась:
— За что благодарить? Ты моя дочь.
Первые три дня Дмитрий звонил бесконечно — по восемь раз за сутки, иногда чаще. Я не отвечала ни разу. Сообщения тоже приходили одно за другим. Сначала злые и требовательные: «Марина, прекращай устраивать спектакль». Потом почти виноватые: «Я понял, что со списком перегнул». Потом опять с упрёком: «Ты поступаешь нечестно, даже не даёшь мне объясниться».
На четвёртый день на почту пришло большое письмо.
«Марина. Я всё обдумал. Ты была права: этот список — ошибка. Глупость. Детская выходка. Сам не понимаю, зачем так сделал. Но это не повод перечёркивать четыре года. Мы ведь взрослые люди. Мы можем всё исправить. Давай поговорим нормально».
Я перечитала письмо два раза. Потом открыла ответное окно и написала:
«Дмитрий. Список не был ошибкой. Он был честным отражением того, как ты видишь наши отношения. Для тебя главными проблемами оказались пыль на полках и свет в ванной.
Не то, что за четыре года ты ни разу не сказал мне, что любишь. Не то, что твоя мать обращалась со мной как с прислугой, а ты делал вид, будто ничего не происходит. Ты сумел сформулировать одиннадцать мелких претензий — и этим ограничилось всё, что ты мог сказать о нашей жизни.
Я написала четырнадцать пунктов о том, чего мне не хватало все эти годы. Ты не захотел понять ни одного. Вместо этого показал их своей маме, и вы вместе решили, что я манипулирую.
Вот и весь ответ. На всё.
Два миллиона, которые я вложила в твою ипотеку, можешь считать подарком. Ноутбук — тоже. Не звони мне. Не пиши. Всё закончилось».
Прошёл месяц.
Я сняла комнату в коммунальной квартире недалеко от работы. Временный вариант — ровно до тех пор, пока не соберу деньги на первый взнос за собственное жильё. Соседки попались хорошие: две девушки примерно моего возраста. Одна работала кондуктором в трамвае, другая — парикмахером.
Иногда по вечерам мы собирались на кухне, ужинали вместе, болтали обо всём подряд. Я приносила им свои десерты — те самые карамели с необычными вкусами, которые Дмитрий когда-то презрительно называл «вознёй».
На работе мне предложили повышение — место главного технолога в кондитерском цехе. Я согласилась почти сразу.
Оксана звонила каждый вечер. Мы говорили о детях, о её делах, о маме, о моей работе. Однажды она вдруг сказала:
— Знаешь, что в тебе изменилось?
— Что?
— Голос. Ты снова смеёшься. Я, кажется, года три этого не слышала.
Дмитрий больше не пытался дозвониться. От общей знакомой я узнала, что у него появилась новая девушка. Познакомились где-то в соцсетях. Знакомая сказала: «Очень удобная, спокойная, со всем соглашается». Ну что ж. Удачи им.
Листок с двумя списками я выбросила в тот же день, когда приехала к маме. Но последняя строчка из его списка иногда всплывала в памяти: «Ты не ценишь то, что я для тебя делаю».
И каждый раз я думала: да, не ценила. Потому что ценить там было нечего.
Новый год я встречала у мамы. Оксана приехала с детьми из Львова. Мы долго сидели за столом, ели, смеялись, вспоминали какие-то семейные истории.
Ровно в полночь мама обняла меня и сказала:
— Ты большая молодец. Правда.
Я ничего не ответила. Только крепче прижалась к ней.
А в феврале, спустя три месяца тишины, от Дмитрия внезапно пришло сообщение.
«Марина. С новой не получилось. Возвращайся. И ещё: ты мне должна за последний месяц, потому что съехала в середине. Скинь 20 тысяч гривен».
Я прочитала это один раз. Потом второй.
И написала:
«Почти два миллиона за четыре года в твою ипотеку. Жду перевод».
После этого я заблокировала его номер.
