— Убирайся отсюда, грязнуля! И чтобы я больше тебя возле своего стола не видел! — мощный, раскатистый голос Виктора Сергеевича ударил по банкетному залу «Престиж» так резко, что хрустальные подвески на люстрах тонко зазвенели.
Еще мгновение назад просторное помещение было наполнено смехом, музыкой и перезвоном бокалов, но теперь все будто оцепенели. Пять десятков приглашенных — местная знать, пришедшая отметить тридцатилетие сына руководителя районной администрации, — застыли с приборами в руках. Музыканты на сцене переглянулись, не понимая, что делать, и поспешно отключили фонограмму.
Алина стояла посреди зала, до боли в пальцах вцепившись в пустой поднос. Щека у нее горела, хотя никто ее не ударил: это пекло унижение — острое, липкое, ядовитое. Перед ней, широко развалившись на стуле и тяжело сопя, сидел Виктор Сергеевич, глава районной администрации. Дорогой галстук сбился набок, а ухоженное лицо налилось багровым цветом от крепкого алкоголя.
— Чего уставилась? — с презрением бросил чиновник и стряхнул с рукава воображаемую соринку. — Я велел позвать нормального сотрудника. Из-за таких, как ты, даже приличное заведение выглядит дешевкой. Где ваше начальство?
Алина не сдвинулась с места. Она смотрела на этого грузного мужчину, привыкшего к собственной неприкосновенности, и с удивлением чувствовала: вместо прежнего робкого страха внутри поднимается другое чувство — холодное, твердое, почти ледяное возмущение. Ее жизнь и раньше не баловала, но именно сегодня терпение окончательно дало трещину.
Детство Алины прошло в старом поселке на самом краю области, когда-то жившем нефтяным промыслом. Их домом была угловая комнатушка в перекошенном деревянном бараке; зимой стены промерзали так, что на них выступал иней. Воспитывала девочку Надежда — тихая, сердечная женщина, швея с местной трикотажной фабрики. Днем она работала в цеху, а по ночам до трех часов строчила чужие заказы дома, лишь бы у Алины к осени появились тетради и теплая куртка.
Родной матерью Надежда ей не была, но любила девочку так, словно та была ее собственной кровью. О прошлом Алины женщина почти никогда не говорила. Стоило ребенку спросить об отце, как Надежда мгновенно бледнела, судорожно сцепляла пальцы и переводила разговор на другое. Жили они бедно, на самом краешке нужды. В школе Алине тоже приходилось несладко: одноклассники быстро замечали чужую бедность и били именно по ней.
Больше всех старалась Валерия, дочь местного предпринимателя. Она появлялась на уроках в дорогих импортных вещах и, проходя мимо парты Алины, нарочно громко смеялась.
— Вы только посмотрите на ее ботинки, им же лет сто, — фыркала Валерия на переменах, собирая вокруг себя верную свиту. — От нее постоянно сыростью несет. Рядом стоять противно.
Алина молча стискивала зубы и уходила в библиотеку. Заступиться за нее было некому. А когда ей исполнилось семнадцать, Надежда серьезно заболела. Сначала она просто кашляла по ночам, потом начала задыхаться, а вскоре уже не могла подняться с кровати. Алина оставила вечернюю школу и устроилась ночной уборщицей на автовокзал, чтобы покупать дорогие лекарства.
Вечерами она сидела возле постели Надежды и смотрела на ее исхудавшее, почти прозрачное лицо.
— Мамочка, только не сдавайся, — шептала Алина, согревая в ладонях ее холодные пальцы. — Я взяла еще одну смену. Денег нам хватит.
— Прости меня, Алина, — едва слышно отвечала Надежда, глядя куда-то в темный угол комнаты. — Я слишком многое от тебя спрятала… В старом комоде, под подкладкой… там шкатулка. В ней — твоя настоящая жизнь. Я тогда бежала, Алина… Меня запугали. Я спасала тебя.
Надежда умерла морозным февральским утром. Алина осталась совсем одна. Половина комнат в их бараке уже давно пустовала после расселения, а соседям не было дела до осиротевшей девушки. Ей пришлось самой бегать по инстанциям, собирать документы, распродавать последние вещи, лишь бы не замерзнуть и хоть как-то продержаться. Она обошла десятки мест в городе, пока наконец ее не пожалел владелец ресторана «Престиж» — Андрей Дмитриевич.
— Вид у тебя голодный, но глаза гордые, — сказал он тогда, задержав взгляд на ее стоптанных туфлях. — Ладно. Возьму тебя хостес.
