Так некогда всесильный хозяин района оказался в пустой квартире — без поддержки, без прежнего влияния и, казалось, без какого-либо завтрашнего дня.
А видеозапись тем временем жила своей жизнью. Просмотры росли с каждым часом, ролик пересылали друг другу, обсуждали, сохраняли. Примерно через неделю он неожиданно всплыл в рекомендациях на планшете Алексея Михайловича — владельца крупного мукомольного предприятия в соседней области.
В тот вечер Алексей Михайлович сидел в рабочем кабинете и машинально листал новости. Наткнувшись на запись из ресторана, он уже хотел закрыть её, решив, что перед ним обычный скандал из разряда тех, которыми полон интернет. Но в следующий миг его взгляд остановился на девушке с микрофоном в руках.
Чашка с горячим чаем выскользнула из его пальцев. Тёмная жидкость растеклась по дорогим бумагам, залила отчёты на массивном дубовом столе, но он даже не попытался их спасти. Алексей Михайлович застыл, словно его ударило током. Лицо его побелело до серого оттенка.
С экрана на него смотрела Дарья.
Его старшая дочь. Та самая Дарья, которую он похоронил три года назад после долгой и мучительной болезни. Такие же тёмные брови, упрямо сведённые к переносице. Та же линия губ. Тот же прямой, гордый, почти пронзающий взгляд. Сходство было настолько пугающим, что по спине мужчины пробежал холод, а ладони мгновенно стали влажными.
— Этого не может быть… — едва слышно произнёс он, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле.
Он пересматривал запись снова и снова. Останавливал изображение, увеличивал лицо девушки, всматривался в каждую черту, будто боялся ошибиться и одновременно уже знал, что ошибки быть не может. Наконец он резко нажал кнопку внутренней связи.
— Максим! — голос его прозвучал хрипло и непривычно резко. — Немедленно выясни всё о девушке из ресторана «Престиж». Мне нужны её имя, адрес, прошлое, любые сведения. Сейчас же.
Через три дня чёрный внедорожник притормозил возле покосившегося деревянного дома на окраине посёлка. Алексей Михайлович вышел первым, затем помог спуститься жене, Марине Игоревне, осторожно поддерживая её за плечи. Женщина едва держалась на ногах. Глаза у неё были красные, опухшие от слёз, а пальцы дрожали так сильно, что она не могла застегнуть пуговицу на пальто.
Они поднялись на второй этаж по старой лестнице, которая жалобно скрипела под каждым шагом. Перед облезлой дверью, обитой потрескавшимся дерматином, Алексей Михайлович остановился и несколько секунд не решался постучать. Потом всё же поднял руку. За дверью послышалось осторожное движение, щёлкнул замок.
На пороге появилась Алина. Она прижимала к груди рыжего кота Персика и смотрела на незнакомцев настороженно. Дорогой костюм мужчины, бледное лицо женщины и их напряжённые взгляды сразу заставили её внутренне собраться.
— Вы из прокуратуры? — спросила она сухо. — По делу Виктора Сергеевича я уже всё рассказала.
— Нет, Алина… — Алексей Михайлович произнёс её имя с таким трудом, будто оно причиняло ему боль. Голос сорвался, стал глухим. — Мы не из прокуратуры. Позволь нам войти, пожалуйста. Это связано с… Надеждой.
Услышав имя покойной приёмной матери, Алина резко изменилась в лице. Она отступила в сторону, молча пропуская гостей в тесную комнату. Внутри пахло старым деревом, лекарствами и кошачьей шерстью. На стене висели часы, и их громкое тиканье вдруг стало единственным звуком в комнате.
Алексей Михайлович медленно достал из внутреннего кармана пиджака старую глянцевую фотографию. Пальцы его заметно дрожали, когда он протянул снимок Алине.
Она посмотрела — и застыла.
С фотографии на неё глядела почти она сама. Только девушка на снимке была в лёгком светлом платье, с короткой стрижкой и чуть более мягким выражением лица.
— Кто это? — тихо спросила Алина, не отрывая глаз от изображения.
Марина Игоревна сделала к ней шаг, протянула руки, словно хотела обнять, но в последний момент остановилась, испугавшись спугнуть её.
— Это Дарья, — прошептала она. — Твоя сестра-близнец. И наша дочь.
Алина медленно подняла взгляд. В её глазах не было ни радости, ни доверия — только холодная настороженность.
— У меня не было никакой сестры, — произнесла она ровно. — Меня вырастила Надежда. Она ночами не спала и бралась за любую работу, чтобы у меня была еда и одежда.
Алексей Михайлович тяжело опустился на старый стул. Казалось, каждое слово он вытаскивает из себя силой.
— Надежда была самой близкой подругой моей жены. Это были конец девяностых, Алина… страшное время. На мой бизнес давили, его пытались отобрать. Меня арестовали по сфабрикованному обвинению, и почти год я провёл в изоляторе, пока адвокаты собирали доказательства моей невиновности. Моей семье угрожали. Прямо говорили, что доберутся до детей.
Он поднял на неё глаза, полные такой боли, что Алина невольно сжала Персика крепче.
— Марина тогда была на грани. Она не спала, не ела, вздрагивала от каждого звонка. И Надежда сама предложила выход. На одну из девочек оформили новые документы — на её фамилию. После этого она уехала сюда, в эту глушь, чтобы спрятать тебя. Чтобы, если случится самое страшное, хотя бы один ребёнок остался жив.
Алина слушала его, и в памяти одна за другой начали всплывать странные, давно забытые детали: старые шкатулки под комодом, Надеждины испуганные взгляды на калитку, её тревога при виде чужих машин у дома. И последние слова, сказанные перед смертью, вдруг прозвучали внутри так ясно, будто она услышала их снова: «Я всю жизнь пыталась тебя спасти».
