— Художество — это детская прихоть, — сказала Тамара Сергеевна. — На таком хлеба не заработаешь. А Наталья это поддерживает только потому, что ей удобно: ребёнок сидит тихо, никому не мешает. О семье она не заботится, у неё всё вокруг самой себя крутится.
За столом будто выключили звук. Кристина сразу опустила глаза в тарелку. Ирина медленно положила вилку, даже не доев кусок. Юлия растерянно взглянула на меня.
А Алексей молчал. Просто сидел возле матери, лениво крошил вилкой торт и не произнёс ни слова.
Я поднялась не мгновенно. Несколько секунд стояла, стараясь ровно вдохнуть, потому что внутри всё перехватило. Потом всё-таки сказала. Голос у меня вышел спокойный, почти холодный, хотя под столом пальцы были сжаты так сильно, что побелели суставы.
— Тамара Сергеевна, вы живёте в нашей квартире уже шесть лет. За это время на ваше содержание ушло примерно пятьсот двадцать тысяч гривен. Я считала, потому что считать — моя профессия. Вы проводите у нас по четыре-пять месяцев в году. Ваша дочь Марина, получившая около одного миллиона двухсот восьмидесяти тысяч гривен после продажи вашей квартиры, за все эти годы не прислала вам ни одной гривны. Ни одной, Тамара Сергеевна. А я присылаю и трачу. Каждый месяц. Поэтому, когда вы говорите, будто я думаю только о себе, я прошу вас хотя бы при гостях моей дочери больше этого не повторять.
Тамара Сергеевна стала белой как мел. Ирина едва слышно выдохнула. Юлия, не поднимая глаз, плеснула себе в чашку чаю. А Кристина смотрела не на бабушку — на меня. И в её взгляде было уже не испуг. Скорее тихая благодарность, от которой у меня защипало в груди.
Алексей резко поднялся и вышел на балкон. Дверь за ним ударилась о косяк.
Позже, когда гости разошлись, он появился на кухне. Не спросил, не попытался поговорить — просто произнёс, как зачитывают обвинение:
— Ты опозорила мою мать перед чужими людьми.
— А она унизила мою дочь. Тоже перед чужими людьми. И в её день рождения.
— Мама не хотела ничего плохого.
— Алексей, пятьсот двадцать тысяч гривен за шесть лет. Это тоже «ничего плохого»?
Он промолчал. Но я заметила, как у него напряглась челюсть, и сразу поняла: на этом всё не закончится.
Утром позвонила Ирина.
— Наташ, ты как?
— Нормально, — ответила я.
— Слушай, я не хочу вмешиваться, но вчера на это было тяжело смотреть. Особенно на Кристину.
— Понимаю.
— Ты сказала правду. И про деньги, и про Марину. Но при ребёнке… мне самой больно стало.
Я ничего не ответила. Ирина тоже помолчала, а потом тихо добавила:
— Ты ведь понимаешь, что Алексей тебе этого не забудет?
— Понимаю.
— И что дальше?
— Буду жить, — сказала я и сама удивилась, насколько спокойно это прозвучало.
Прошло две недели после дня рождения Кристины. Алексей вернулся домой раньше обычного. Тамары Сергеевны в квартире не было: Марина наконец забрала мать к себе на выходные — редкий случай, почти праздник. Кристина сидела у себя, занималась. Дома стояла такая тишина, что я вдруг всем телом почувствовала усталость. Шесть лет я существовала в постоянном напряжении: когда она снова приедет, когда начнётся очередная ссора, когда опять окажется, что кастрюли стоят не там, а моя жизнь снова кому-то мешает.
Алексей сел на кухне прямо в куртке. Даже не снял её, и это уже было странно. Я включила чайник и стала ждать. За двадцать лет я научилась понимать его молчание куда лучше, чем его слова.
— Наталья, — начал он, и по тону стало ясно: фразу он репетировал заранее, — маме нужна отдельная комната. Не временно, не диван в гостиной. Нормальная комната, с дверью. Постоянно.
— У нас двухкомнатная квартира, Алексей. Гостиная проходная. Единственная отдельная комната — у Кристины.
— Кристина может перебраться в гостиную. Ей двенадцать. Мольберт ей не жизненно необходим. Пусть рисует на кухне.
Я поставила чашку на стол очень осторожно. Почти бесшумно. Потому что если бы дала руке волю, кружка разлетелась бы о стену.
— Ты сейчас предлагаешь выгнать дочь из её комнаты?
— Я предлагаю создать моей матери человеческие условия! Она шесть лет спит на диване!
— А Кристина шесть лет живёт в единственном месте, где может спокойно учиться и рисовать. На кухне мольберт не поставить — там стол, плита, люди. В гостиной тоже невозможно: она проходная, там все постоянно ходят. Ты хочешь поселить ребёнка в проходном помещении.
— Переживёт! Это моя мать!
— Алексей, а Кристина тебе кто? Не дочь?
Он покраснел. Но это был не стыд. Это была злость — такие оттенки я уже давно научилась различать.
— Не переворачивай мои слова! Я говорю о маме. Ей семьдесят три года. Ей тяжело. У неё нет своего угла.
— Потому что свой угол она продала, а деньги отдала Марине. Один миллион двести восемьдесят тысяч гривен. Это было её решение, Алексей. Не моё.
— И что теперь, я должен бросить мать? Оставить её без крыши над головой?
