— Нет. У неё есть вариант — поехать к Марине. Пусть Марина отдаст хотя бы часть тех денег, и Тамара Сергеевна сможет купить себе комнату. Или маленькую студию. В конце концов, пусть живёт у дочери — это было бы логично.
— Она шесть лет живёт не у себя, Алексей. В моей квартире. И все эти шесть лет я оплачиваю её быт, пока твоя сестра спокойно распоряжается мамиными деньгами.
Алексей резко ударил ладонью по столешнице.
— Довольно уже про деньги! Освободи маме комнату. Иначе я подам на развод.
Вот тогда я посмотрела на него иначе. Не так, как смотрела все эти двадцать лет. Во мне не осталось ни обиды, ни испуга, ни желания сгладить углы. Я просто взглянула на него, как на неверно составленный расчёт, где цифры упрямо не хотят сходиться.
— Хорошо, — произнесла я ровно. — Развод так развод. Тогда начнём с квартиры.
— Что?
— С раздела, Алексей. Только делить здесь почти нечего. Квартира оформлена на меня. Это наследство от бабушки, документы сделаны в две тысячи четвёртом году. Мы с тобой поженились в две тысячи шестом. Наследственное имущество при разводе не делится. Тебе останутся личные вещи и половина накоплений. На счёте шестнадцать тысяч четыреста гривен. Я это тоже уже посчитала.
Он приоткрыл рот, будто собирался что-то сказать, потом сомкнул губы. Перевёл взгляд на холодильник, словно на его дверце могли внезапно появиться нужные доводы.
— Ты сейчас мне угрожаешь?
— Нет. Угрожал ты. Разводом. А я всего лишь согласилась. Разницу улавливаешь?
Алексей поднялся, прошёлся по кухне. Четыре шага туда, четыре обратно — больше наша кухня не позволяла. Потом снова сел напротив.
— А мама?
— Твоя мама едет к Марине. Или Марина возвращает один миллион двести восемьдесят тысяч гривен, и Тамара Сергеевна покупает себе жильё. Эта проблема не моя. И никогда моей не была.
— Наталья, ты жестокая.
— Нет, Алексей. Я женщина, которая двадцать лет прожила рядом с тобой, шесть лет содержала твою мать и только что услышала, что мою дочь нужно переселить на проходной диван, чтобы твоей маме стало удобнее. Если здесь кто-то и жесток, то это не я.
Он ничего не ответил. Вышел из кухни в гостиную и лёг на тот самый диван. Даже куртку не снял. Просто вытянулся поверх покрывала, и мне вдруг подумалось: может, впервые за долгое время он понял, что значит спать на месте, которое тебе не принадлежит.
Я осталась сидеть за столом. Чайник уже давно остыл. Я водила пальцами по краю старой столешницы, по царапине, оставшейся от ножниц Кристины — она уронила их ещё в первом классе. Этот стол стоял здесь двадцать два года. С того самого дня, как бабушка оставила мне квартиру.
Из своей комнаты выглянула Кристина.
— Мам, вы поссорились?
— Нет, доченька. Мы договорились.
— О чём?
Я посмотрела на неё: двенадцать лет, светло-русые волосы собраны в хвост, пальцы испачканы краской, мой нос и глаза отца.
— О том, что твоя комната останется твоей комнатой.
Кристина кивнула и вернулась к рисункам. А я ещё долго сидела на кухне и думала, что за все годы брака впервые сказала вслух всё, что на самом деле думала. Без обрывков, без намёков, без попытки смягчить.
И стыда я не чувствовала. Совсем.
Прошло два месяца. Алексей на развод так и не подал. Впрочем, я этого и не ожидала. Через неделю после нашего разговора он собрал сумку и уехал к Марине. Сказал: «К маме. Ненадолго». Теперь они втроём живут в Марининой однокомнатной квартире: Алексей спит на кухне, Тамара Сергеевна — на диване, Марина — в комнате.
Звонит он раз в неделю. Разговоры у нас короткие, сухие, будто по обязанности. Спрашивает о Кристине: как школа, какие оценки, чем занимается. О нас не говорит ни слова. Тамара Сергеевна через сына передаёт, что я «ещё пожалею». Марина молчит. Ей сейчас не до выяснений — она ищет работу.
А мы с Кристиной просто живём. Спокойно. Тихо. Она рисует. Я возвращаюсь с работы и вижу: в квартире всё лежит там, где я оставила утром. Никто не переставляет кастрюли, не запихивает мою куртку в пакет, не решает за меня, что мои сапоги давно пора выбросить.
Иногда по вечерам я всё ещё ловлю себя на привычке прислушиваться. К входной двери. К шагам в коридоре. К чужому шороху за стеной. Но там тишина.
Я понимаю, что многие скажут. Скажут, свекровь пожилая, ей некуда идти. Что можно было потерпеть, проявить жалость, пустить. Что семья держится на уступках, а я пожалела несколько квадратных метров для родной бабушки своей дочери.
Может быть.
Только за эти шесть лет меня почему-то никто не пожалел. Ни муж. Ни его сестра. Ни сама Тамара Сергеевна.
Шесть лет я кормила, оплачивала, терпела и молчала. А когда Алексей потребовал забрать комнату у нашей дочери, я всего лишь напомнила, кому принадлежит эта квартира.
Нужно было снова промолчать и подвинуть Кристину? Или шесть лет — это уже больше, чем способен выдержать любой нормальный человек?
