Дмитрий негромко произнёс:
— Том, это Марина. Моя жена.
Тамара Викторовна неторопливо повернула лицо в мою сторону. Сначала её взгляд прошёл где-то мимо, затем задержался сбоку, будто она искала не меня, а сам источник звука. И только потом остановился на моём рукаве. Плащ был самый обычный — плотный хлопок, гладкая ткань, без ворса, без мягкости. Но она всё равно потянулась ко мне и осторожно коснулась рукава пальцами. Пальцы у неё действительно были длинные, тонкие, с неровно сломанными ногтями.
— Здравствуй, Тома, — сказала я.
И, к собственному удивлению, произнесла это ровно. Голос не сорвался, не задрожал.
Она не ответила. Зато руки не убрала. Так и держала ладонь на моей руке, словно через ткань могла уловить что-то, недоступное слуху и зрению.
Дмитрий сидел рядом с ней на узком диванчике и говорил тихо-тихо. Рассказывал о дороге, о том, что автобус пришёл позже расписания. Вспомнил, что в их киевском магазине опять сменилась кассирша. Потом зачем-то рассказал про соседскую кошку, у которой родились три рыжих котёнка и один чёрный. Он говорил с ней так, как разговаривают с ребёнком, бережно и просто. Но в то же время — как со взрослым человеком, которого уважают, даже если ответы до него не доходят или доходят совсем иначе.
Я не могла понять, слышит ли его Тамара Викторовна по-настоящему. Иногда она чуть поворачивалась на его голос. Иногда уголок её рта едва поднимался. А однажды она вдруг тихонько рассмеялась — коротко, почти беззвучно, будто чему-то своему, внутреннему.
Эти полчаса тянулись бесконечно. И одновременно пролетели, как один вдох.
Галина Ивановна появилась в комнате без стука. Очень мягко сказала, что время вышло, но завтра им снова дадут полчаса.
Дмитрий кивнул. Потом наклонился к Тамаре и поцеловал её в светлый пробор. Она сидела спокойно, почти неподвижно. Когда санитарки помогли ей подняться, новая кофта всё ещё лежала у неё на коленях. Женщины в халатах увели её вместе с этой кофтой. Наверное, теперь её разрешат оставить. Такие вещи здесь, видимо, можно было.
За дверью в коридоре затихали шаги. Потом где-то закрылась ещё одна дверь. И после этого наступила такая тишина, что в ней слышалось собственное сердце.
Дмитрий не двигался. Я взяла его ладонь и крепко сжала. Рука у него была ледяная, тяжёлая, как камень, вытащенный из реки.
— Я первый раз пришёл сюда не один, — сказал он наконец.
— Я понимаю.
— Мне теперь уже не нужно… Понимаешь? Двенадцать лет я выходил из этой комнаты и не мог выдохнуть.
— А сейчас?
Он посмотрел не на меня, а куда-то перед собой.
— Сейчас смогу. Потому что ты рядом.
Мы вышли на крыльцо. Солнце поднялось высоко, и берёза перед интернатом бросала на гравий дрожащую, прозрачную тень. У ворот нас ждал Алексей на своей «Ладе». Выяснилось, что он всегда ждёт: порядок здесь ему был знаком. Он довёз нас до гостиницы «Северная» — единственной в городке, записал на бумажке свой номер, на случай если завтра снова понадобится машина, и уехал, помахав нам рукой.
Комната оказалась угловой. Две отдельные кровати, тяжёлые занавески с крупными бордовыми цветами, электрический чайник и две одинаковые чашки, будто их нарочно поставили парами. На тумбочке лежал одинокий пакетик растворимого какао. За окном тянулась сонная главная улица: мужчина в жилетке вёз на тележке сетку с арбузами, а женщина в белом фартуке подметала возле двери магазина «Продукты». Всё вокруг жило медленно, размеренно, будто каждый день здесь повторял предыдущий и никому не приходило в голову торопиться.
Мы долго сидели молча. Потом Дмитрий едва слышно поблагодарил меня.
Я ничего не сказала в ответ. Просто опустила голову ему на плечо. Так мы и просидели, наверное, почти час. Кажется, я ненадолго задремала. Кажется, он тоже.
К вечеру мы пошли в столовую напротив. Заказали харчо, котлеты с гречкой и компот из сухофруктов. В столовой пахло именно так, как должны пахнуть столовые маленьких городов: супом, хлебом, мокрыми подносами и чем-то родным из прежней жизни. За соседним столом сидела семья — отец, мать и мальчик лет восьми. Мальчик упрямо пытался отломить от хлеба корку, а мать спокойно возвращала кусок ему обратно на тарелку. Я смотрела на них и думала, насколько простой человеческий вечер может быть одновременно обыкновенным и хрупким.
На следующий день мы снова поехали в интернат. И на третий — тоже.
Во второй наш приход Тома на меня даже не взглянула. Я почти уверилась, что она меня не запомнила. Но в третий день, уже перед уходом, она вдруг сама взяла меня за руку. Не за рукав, не за ткань — именно за ладонь. Её ладонь легла в мою. Она подержала её всего секунду, а потом отпустила.
— Это у неё нечасто бывает, — сказала позже Галина Ивановна на вахте. — Она ладонь далеко не каждому даёт. Приезжайте ещё.
— Приедем, — ответила я.
Галина Ивановна посмотрела на Дмитрия внимательнее и вдруг заметила, что сегодня он будто совсем другой.
— Так я и есть другой, — сказал он.
Назад мы ехали тем же автобусом. Возле Тернополя стоял плотный, длинный туман. Он цеплялся за низкие крыши, за верхушки сосен, висел над обочинами и начал расходиться только ближе ко Львову. В поезде до Киева Дмитрий положил свою сумку на колени и внезапно рассмеялся.
— Знаешь, — сказал он, — за двенадцать лет я впервые везу отсюда не тяжесть.
— А что тогда?
Он задумался.
— Пока не знаю. Что-то другое.
Я смотрела на его лицо. Та самая складка под правым глазом никуда не исчезла, но мне вдруг показалось, что она стала мягче, будто немного расправилась. Возможно, мне только показалось. А может, и нет.
В Киеве шёл дождь — короткий, тёплый, июньский. Во дворе наш тополь по-прежнему стоял на месте, его так и не спилили. В почтовом ящике лежали квитанция за воду и рекламная листовка про доставку воды в бутылях. Всё оказалось там, где и должно было быть.
Мы поднялись в квартиру. Я поставила у двери свой старый чемодан с облезлой кожей. Дмитрий рядом опустил армейскую сумку. Они стояли бок о бок, как две усталые собаки, вернувшиеся с очень долгой прогулки.
— Марин, — сказал он.
— Да?
— В следующий раз я возьму отпуск на неделю. И мы поедем туда вдвоём дней на пять. Не на три.
— Хорошо, — ответила я. — Только потом возьмём с собой Алину. Не сейчас. Через год. Когда она будет готова.
Он долго смотрел на меня. Потом молча кивнул.
Я ушла на кухню и открыла холодильник. На верхней полке стояла та самая сахарница с отколотым краем. Зачем я сунула её туда утром — сама не понимала. Я достала её, поставила на стол и несколько секунд смотрела на скол. Острый. Привычный.
В сущности — уже родной.
Потом я включила чайник, и мы сели пить чай. Впервые за пятнадцать лет — без той запертой комнаты внутри нашего общего дома.
