Она решила просто: в следующий раз сварит всё у себя и спустит вниз. Или, если понадобится, приготовит прямо у Марии — там ведь всё было устроено так, чтобы ей было удобно.
Мария часто заморгала, будто отгоняла подступившие слёзы.
— Да… у меня всё приспособлено.
Они обменялись номерами. Надежда долго вбивала цифры в свой старенький большой «Нокиа», нажимая кнопки осторожно, почти торжественно. Мария быстро сохранила её контакт в телефоне.
— Я тебе позвоню, — сказала Надежда.
— Хорошо, — кивнула Мария.
Даниил остался рядом с ними, а Надежда пошла к себе одна. По дороге она дважды задерживалась возле тёмной витрины уже закрытого магазина. Смотрела на своё отражение, поправляла платок, будто проверяла, всё ли на ней на месте.
— Ну вот, — шептала она себе. — Вот так-то.
Дома она прошла на кухню, опустилась на стул и долго глядела на кактус на подоконнике.
Потом поднялась и набрала Лидию.
— Лид, спасибо тебе.
— За что это, Надя?
— За то, что позвала меня к окну.
На другом конце несколько секунд было тихо.
— Я же не знала, чем всё обернётся.
— Оно ещё ничем не обернулось, — негромко ответила Надежда. — Всё только начинается.
Прошёл месяц.
Теперь по субботам Надежда ездила к Марии. Сначала ей было неловко: казалось, будто она входит в чужую жизнь без приглашения, занимает там место, на которое не имеет права. Но постепенно это чувство стало уходить. Мария готовила простую, домашнюю еду: картошку, курицу, огуречный салат. Алина особенно любила блины. Даниил тоже приходил к ним обедать — по старой школьной привычке ровно к половине второго, ни минутой раньше и ни минутой позже. И они садились за стол вчетвером.
В кухне Марии всегда пахло лимоном и едва уловимо — лекарствами. Надежду это не смущало. Она помогала убрать со стола, мыла тарелки, а в те дни, когда Марии было совсем тяжело, бралась и за полы. Однажды они вместе с Даниилом возили Марию в реабилитационный центр на проспекте. Всю дорогу Надежда держала её ладонь в своей, а Мария сжимала её пальцы так крепко, как обычно сжимают дети перед уколом.
Алина привыкала к Надежде не сразу. В первые два визита она пряталась за коляской и оттуда настороженно наблюдала, похожая на маленького лесного зверька. На третий раз принесла книжку про лисёнка — показать. На пятый сама взобралась к Надежде на колени и просидела там всё время, пока та пила чай.
— Баба Надя, — однажды сказала Алина.
Не спросила, не проверила, не ждала разрешения. Просто произнесла так, будто это имя давно существовало и все о нём знали.
Надежда ничего не сказала в ответ. Побоялась разрушить этот тихий момент лишним словом. Только крепче обняла девочку за плечи.
В тот вечер Даниил провожал мать до дома. Они шли через двор, и под ногами похрустывала первая тонкая корочка льда.
— Мам, — заговорил он вдруг. — А почему ты не спросила?
— О чём?
— Про Алину. Моя она или нет.
Надежда остановилась у подъезда, подняла на сына глаза.
— А разве это главное?
— Нет, — после паузы сказал он. — Не главное.
— Тогда зачем спрашивать?
Он помолчал, глядя куда-то в сторону.
— По крови — нет. Но когда мы остаёмся вдвоём, она зовёт меня папой.
— Я знаю, — тихо ответила Надежда. — Слышала.
— Ты не злишься?
Она посмотрела на него внимательнее: на усталые глаза, на русые волосы, отросшие чуть длиннее обычного, на серый свитер, который лет семь назад связала ему соседка с первого этажа.
— Я на себя злилась, Даниил, — сказала она. — Всю жизнь почти. За то, что не такая, как надо. За то, что твой отец ушёл. За то, что жили мы бедно. За то, что я не смогла дать тебе ничего особенного — только эту квартиру да борщ в кастрюле. А выходит, ты сам сумел себе всё дать. Да ещё и другим отдаёшь.
Даниил опустил взгляд на асфальт.
— Мам…
— Иди, — мягко перебила она. — Поздно уже. Марии там помощь нужна. Посуду, наверное, надо помыть.
Он наклонился и быстро поцеловал её в висок — неловко, будто стеснялся. Так же, как в шестом классе, когда принёс домой четвёрку по русскому, а она гладила его по голове.
Потом он ушёл.
Надежда поднялась к себе. Сняла пальто, туфли, аккуратно развязала платок. На кухне как раз закипел чайник, поставленный перед выходом, и сам отключился.
Она села за стол. За окном темнел двор. На детской площадке горел один-единственный фонарь, остальные давно погасли и, кажется, никого уже не волновали. Под светлым кругом кто-то медленно вёл собаку.
На подоконнике стоял кактус. Десять лет стоял. Колючий, упрямый, молчаливый.
Надежда налила чай, накрыла чашку блюдцем и немного подождала.
Она думала о том, сколько лет прожила с уверенностью, что у неё есть только сын. А теперь оказалось: есть ещё Мария, есть Алина, есть даже Лидия — хотя Лидия, конечно, была рядом и раньше, просто Надежда почему-то этого не замечала. Людей вокруг вдруг стало много. И никто из них не был «правильным», «из приличной семьи», «с полным порядком в бумагах». Они просто были живыми людьми, которые однажды в субботу оказались рядом.
Телефон негромко звякнул на столе. Пришло сообщение от Марии: «Надежда Михайловна, Алина нарисовала вам рисунок. Завтра принесём. Там три человека и собака. Собаки у нас нет, но она сказала — это на будущее».
Надежда прочитала и улыбнулась. Потом ещё долго сидела, держа телефон обеими руками, словно грелась от него.
Чай оказался горячим, с запахом листьев чёрной смородины.
Утром ей нужно было на смену. Она знала: встанет в шесть пятнадцать, снимет с табуретки халат, пойдёт на кухню. Всё будет почти как всегда.
Только теперь в её телефоне был ещё один номер — «Мария». И по этому номеру можно было позвонить, если станет плохо. Или если вдруг станет хорошо. Или если просто некому будет рассказать про новую трещину на потолке.
Надежда подняла глаза. Трещина была на прежнем месте.
— Ничего, — сказала она вслух. — Потом заделаем. Вместе.
