— Нет, — произнесла Екатерина, уже понимая, что отступать сейчас нельзя. — Такой вариант меня не устраивает.
Андрей заметно застыл, будто кто-то убавил в нём звук. Ирина Сергеевна не спеша сомкнула папку, аккуратно выровняла края листов и подняла на невестку спокойный взгляд.
— То есть родителям твоего мужа теперь и на дачу приехать нельзя?
— Можно, — ответила Екатерина. — Но только если мы заранее это обсудили.
— А Марине с детьми, значит, тоже надо будет записываться к тебе на приём?
— Марине тоже стоит сначала спросить.
— Понятно, — негромко сказала свекровь. — Пока Андрей твой муж, мы вроде как родные. А как только появился дом, мы сразу стали чужими людьми.
Екатерина почувствовала, как внутри поднимается привычная, вязкая слабость. Она уже знала, что будет дальше. Андрей промолчит. Ирина Сергеевна уйдёт с оскорблённым видом. Потом муж осторожно скажет, что можно было бы выразиться мягче. И всё ощущение счастья от дачи окажется испачкано этим разговором на кухне.
Она помолчала несколько секунд и всё же сказала:
— Первые две недели июня вы с Виктором Михайловичем можете пожить там. Но всё, что будет потом, мы будем обсуждать отдельно.
Ирина Сергеевна едва заметно улыбнулась. Улыбка была почти незаметной, но Екатерина поняла: свекровь получила больше, чем собиралась показывать.
— Ну вот, совсем другое дело. А дальше сама увидишь, всё постепенно устроится.
Но само ничего не устроилось.
Связку ключей Ирина Сергеевна получила в тот же вечер. Не стащила, не выпросила хитростью, не забрала тайком. Андрей собственноручно снял запасные ключи с общего кольца и отдал матери, пока Екатерина стояла у раковины и отмывала сковороду. Сделал он это так буднично, словно вручал курьеру ключ от подъезда.
— Пусть будут на всякий случай, — пояснил он, заметив взгляд жены. — Мало ли, мы задержимся, а им понадобится заехать.
— Я просила, чтобы всё согласовывали заранее.
— Так они и согласовали. На июнь.
Ирина Сергеевна взяла ключи мгновенно, тут же убрала их в сумку и заговорила о рассаде, будто вопрос был решён окончательно и возвращаться к нему уже не имело смысла. Екатерина тогда не стала начинать новую ссору. Потом именно этот момент будет вспоминаться ей чаще всего. Не таблица с расписанием, не незнакомая машина возле калитки, не испорченная стена. А короткое движение руки Андрея, когда связка ключей перешла от него к его матери, пока Екатерина стояла рядом с мокрыми ладонями и ощущала себя лишней в решении, которое вроде бы касалось и её тоже.
В начале июня свёкры въехали на дачу. Екатерина купила для них свежие полотенца, оставила чай, сахар, крупы, на отдельном листке написала, где находится насос и как правильно включать воду. Она всё ещё цеплялась за надежду: если вести себя по-человечески, то и к ней отнесутся так же.
Через неделю они с Андреем поехали посмотреть участок. Ещё у калитки Екатерина заметила: грядка вдоль забора была перекопана. Там должны были укорениться пионы, которые ей отдала коллега Лидия. Та тогда сказала: «Не переживай, они живучие. Через пару лет будут цвести огромными шапками». Теперь вместо будущих пионов виднелись ровные бороздки, а сбоку лежали вывороченные корни, уже подсохшие на солнце.
Ирина Сергеевна вышла на крыльцо в домашнем халате.
— Мы тут немного порядок навели. Там какие-то кустики мешали, Виктор убрал. Я укроп посадила, тебе же потом пригодится.
Екатерина опустилась на корточки у забора и подняла один корешок. Тонкие белые отростки крошились у неё в пальцах.
— Это были пионы.
— Правда? — свекровь даже не смутилась. — А нам откуда знать? Надо было подписать. Да и вообще, цветы цветами, а зелень в хозяйстве куда нужнее.
Виктор Михайлович сидел на веранде с газетой. Услышав их разговор, он поднял глаза, но почти сразу снова уткнулся в страницу. Ему было неловко, это чувствовалось. Но неловкости оказалось недостаточно, чтобы вмешаться.
В доме Екатерина увидела, что её новая скатерть валяется на подоконнике влажным комком. На кухонной полке появились чужие банки, а в старом шкафу все вещи были переложены «как удобнее». Полотенца, купленные специально для гостей, уже сушились на верёвке рядом с носками Виктора Михайловича. В маленькой комнате стоял запах чужого крема, жареного лука и чего-то кислого — видимо, из-за забытых очисток в ведре.
— Ты чего так смотришь? — спросила Ирина Сергеевна, заметив её лицо. — Мы же не в музей приехали.
Андрей попытался погасить напряжение:
— Мам, Катя просто посадила цветы. Ей жалко.
— Ой, Андрюш, ну купите ещё цветы. Не последние же.
Екатерина посмотрела на мужа. Формально он сказал правильную вещь, но произнёс её так тихо, словно заранее просил у матери прощения за сам факт возражения.
Обратно они ехали почти молча. Андрей сначала включил радио, потом выключил.
— Я с ней поговорю, — наконец сказал он.
— О чём именно?
— Чтобы она была аккуратнее.
— Андрей, она не думает, что должна быть аккуратнее. Она уверена, что имеет право.
Он тяжело выдохнул.
— Ты слишком остро всё воспринимаешь. Ну да, испортили цветы, неприятно. Но это ведь не катастрофа.
Екатерина отвернулась к окну. За стеклом тянулись поля, придорожные кусты, серые остановки. Ей хотелось объяснить, что дело совсем не в пионах. Но каждый раз, когда женщина произносит: «Дело не в цветах», мужчина вроде Андрея слышит только про цветы — и про её усталость.
Марина с детьми появилась в середине июня. Екатерина согласилась на три дня. Потом выяснилось, что Ирина Сергеевна сказала дочери: можно оставаться на неделю, потому что «Екатерина просто не любит лишних формальностей». Марина не была плохой. Она работала кассиром, одна тянула двоих детей и уставала так, что иногда засыпала в маршрутке и проезжала свою остановку. Екатерина даже жалела её. Поэтому, когда Андрей сообщил, что сестра задержится до воскресенья, она только плотно сжала губы.
В субботу они приехали на дачу. Дети носились по двору, соседский кот спасался от них на яблоне, а на стене веранды красовались зелёные, синие и красные полосы. Над столом кривыми буквами было выведено: «Мы здесь отдыхали».
— Это что такое? — спросила Екатерина.
Марина вышла из кухни с кружкой в руке и улыбнулась виновато, но без настоящего раскаяния.
— Они рисовали. Я дала им фломастеры, чтобы не скучали.
— На стене?
— Ну стена же старая. Вы всё равно собирались красить.
Андрей подошёл ближе, провёл пальцами по доске.
— Марин, ну правда некрасиво получилось.
— Андрей, только не начинай. Дети на природе, у них впечатления. Екатерина, ты чего молчишь? Скажи лучше, что красиво.
Екатерина смотрела на надпись. В ней уже было всё это лето, хотя оно ещё толком не началось: посторонние люди оставляют следы, а от неё ждут, что она назовёт это милым и красивым.
— Закрасишь, — сказала она Андрею.
— Конечно.
— Не когда-нибудь потом. Сегодня.
Марина обиделась. Ходила по дому с поджатыми губами, нарочито громко собирала детские вещи, а вечером позвонила матери. Через десять минут Ирина Сергеевна уже набрала Андрея.
— Ты зачем сестру до слёз довёл? — спросила она так громко, что Екатерина слышала каждое слово через стол.
Андрей вышел с телефоном во двор. Вернулся минут через пятнадцать — усталый, раздражённый.
— Зачем надо было так резко? Ещё и при детях.
— При детях нельзя рисовать на чужих стенах.
— Они маленькие.
— Марина взрослая.
Он не ответил. Молча взял наждачную бумагу и ушёл на веранду. Екатерина смотрела, как он трёт доски, как краска и детские линии превращаются в бледную пыль, но облегчения не чувствовала. Наоборот, ей стало окончательно ясно: Андрей злится не на Марину и не на мать. Он злится на неё — за то, что теперь ему приходится выбирать, хотя раньше можно было просто улыбнуться, промолчать и переждать.
В июле Екатерина заранее выделила выходные только для них двоих. Она отметила даты в календаре, предупредила Андрея за две недели и отправила Ирине Сергеевне короткое сообщение, в котором спокойно обозначила, что эти дни они хотят провести на даче вдвоём, без гостей и неожиданных приездов.
