какие-то смятые листочки и опустилась в кресло медленно, с таким достоинством, будто занимала трон. Спина у неё оставалась прямой, подбородок — высоко поднятым.
— Я стояла за дверью и слушала, — произнесла Марина Сергеевна ровно, — как мой собственный сын вместе со своей супругой заранее делят мою шкуру, хотя медведь, между прочим, умирать ещё не собирался.
— Марина Сергеевна, вы всё перевернули! — визгливо выпалила Виктория, мгновенно переходя в нападение: это всегда было её любимым способом защиты. — Вы услышали кусок разговора и сделали ужасные выводы! Мы просто обсуждали возможные варианты. Чисто теоретически! Вам ведь и правда тяжело одной в такой большой квартире. У вас то давление скачет, то поясница болит. А нам нужно строить нормальную жизнь, семью поднимать. Ну сами подумайте, зачем вам столько комнат?
— Затем, Виктория, что это моя квартира, — резко ответила свекровь, и в её спокойном голосе вдруг прозвучала сталь. — Мой дом. Я его заработала. И только я буду решать, удобно мне здесь жить или нет.
— Мам, ну в чём-то Виктория ведь права, — осторожно вмешался Дмитрий, глядя на мать умоляюще. — Нам в однокомнатной действительно дышать нечем. Ипотеку мы сейчас не вытянем, у меня на работе всё нестабильно. Мы же родные люди, разве не должны поддерживать друг друга? Ты сама всегда говорила, что ради меня на всё готова. Неужели тебе жалко для собственного сына? Мы бы, честное слово, заботились о тебе.
Марина Сергеевна посмотрела на него так тяжело, с такой усталой болью, что Дмитрий не выдержал и снова уставился в пол.
— Заботились бы? — тихо переспросила она. — Подлив мне вина и подсунув документы на подпись? Спасибо, я ваш план выслушала очень внимательно. Недоделанные правоведы.
Она подалась вперёд, упёрлась ладонями в колени и перевела взгляд на Викторию, которая уже не так уверенно бегала глазами по комнате.
— Ты, Виктория, очевидно, решила, что я совсем выжившая из ума старуха и ничего не понимаю в бумагах. Только я, слава богу, всю жизнь в бухгалтерии проработала и документы читала не хуже любого вашего знакомого юриста. Дарение — это безусловная сделка. По статье пятьсот семьдесят второй Гражданского кодекса имущество передаётся одаряемому безвозмездно. Никакие красивые обещания о моём пожизненном проживании в этой квартире в такую дарственную не вписываются так, как вам хочется. А даже если бы удалось отдельно оформить какое-то право пользования, вы, став хозяевами, быстро создали бы мне такие условия, что я сама сбежала бы отсюда. Выдавили бы меня из моего же дома. И юридически я осталась бы ни с чем. Совсем ни с чем. Бездомной — по милости родного сына.
— Как у вас язык поворачивается такое говорить! — Виктория театрально прижала ладони к груди. — Мы бы вас выгнали? На улицу? Да мы бы вас берегли, как хрустальную! Просто вы думаете только о себе. Вцепились в свои квадратные метры и видеть не хотите, как ваш сын мучается. Вам всё равно, что мы всю жизнь будем таскаться по чужим углам?
— Виктория, замолчи, — произнесла Марина Сергеевна негромко, но так, что спорить сразу расхотелось. — Не тебе, пришедшей в эту семью с одним чемоданом, читать мне лекции об эгоизме. И уж точно не тебе обвинять меня в равнодушии к сыну. Дмитрий получил хорошее образование, потому что я бралась за любые подработки. Свадьбу вам устроили не скромную, а такую, как вы хотели, потому что я оформила кредит и потом три года его закрывала, экономя даже на зимней обуви. В той самой однокомнатной квартире, где вы сейчас живёте, первый взнос появился благодаря мне: я продала родительскую дачу. Но вам и этого оказалось мало. Теперь вам понадобилась уже моя жизнь.
Комната будто сжалась от тишины. Никто не двигался. Только за окном гудел ветер, срывая с веток первые жёлтые листья и гоняя их по двору.
Дмитрий медленно опустился на диван, сгорбился и закрыл лицо ладонями.
— Мам, прости, — выдавил он глухо. — Это всё от отчаяния. Цены растут, мы за всем не успеваем. Виктория каждый день говорит, что места нет, что так жить невозможно… Мы же не хотели тебе зла. Правда. Просто всё вышло глупо.
— Глупо? — Марина Сергеевна усмехнулась без тени веселья. — Глупо — это перепутать соль с сахаром. А то, что вы задумали, называется иначе. Подлость. Холодная, заранее рассчитанная подлость. Путёвку вы купили мне не из любви и не из заботы. Вы хотели на время убрать меня с дороги, чтобы спокойно распланировать захват моей квартиры. Вы уже даже мою мебель мысленно отправили на свалку.
Она поднялась. Держалась Марина Сергеевна неестественно прямо, а каждое её движение стало точным, собранным, почти жёстким.
— Итак, дорогие мои родственники, — сказала она, оглядев обоих, — праздничного ужина не будет. Ни торта, ни вина, ни семейных улыбок за столом.
Марина Сергеевна подошла к Дмитрию и протянула к нему раскрытую ладонь.
— Ключи.
— Какие ключи? — растерянно спросил он, отнимая руки от лица.
— От этой квартиры. Те самые, которые я дала тебе на случай, если мне станет плохо или если я вдруг потеряю свой комплект.
