Мария распахнула входную дверь и, не удержав ручку, опустила чемодан прямо у порога. Первое, что она увидела, заставило её замереть: на её собственной кухне, за её же столом, как у себя дома, устроилась Ольга и спокойно шинковала салат.
— А, Мария, привет, — бросила золовка, даже не посмотрев в её сторону. Нож быстро стучал по доске, огурцы ложились ровными кружками. — Ну как съездила? Небось вымоталась? Проходи, садись. Я ужин почти сделала. Дмитрий сейчас будет, за хлебом выбежал.
Мария несколько раз моргнула. Потом провела ладонью по лицу, словно надеялась стереть это странное видение и обнаружить, что квартира по-прежнему пуста.
Но видение никуда не делось.
В прихожей на крючке болталось чужое пальто. Рядом с зеркалом стояла пара сапог, которых Мария никогда раньше не видела. А из гостевой комнаты — той самой, где был её маленький швейный уголок, машинка, коробки с нитками и аккуратно сложенные ткани, — доносились детский визг, топот и какой-то глухой грохот.
— Ольга, — произнесла Мария как можно спокойнее, хотя сердце уже бешено колотилось где-то у самого горла. — Объясни, пожалуйста, что ты делаешь на моей кухне. Где всё, что стояло в гостевой? И чей ребёнок там орёт?
— Как чей? Мой, конечно, — Ольга наконец подняла глаза и улыбнулась с такой приторной ласковостью, что у Марии неприятно свело скулы. — Егорка. А кому ещё тут быть? Мы с Дмитрием всё решили, пока тебя не было. Я немного поживу у вас. Ненадолго совсем. Месяц, ну может два, пока всё наладится. У меня же ремонт, ты в курсе. Квартиру залило, там теперь находиться нельзя.
Мария ни о каком ремонте не знала. Четыре дня она провела в командировке, и за это время ей никто не сказал ни слова ни о затопленной квартире, ни о чужих планах. Но сильнее всего врезалось другое: «мы с Дмитрием решили». Решили без неё. В её квартире. Распорядились её комнатой. Её вещами. Её жизнью.
— Где мой швейный уголок? — спросила она тихо.
— Ой, только не начинай, — Ольга махнула ножом в сторону балкона, будто речь шла о какой-то ерунде. — Мы с Димой всё вынесли аккуратно. Машинка стоит на балконе, ткани убрали в кладовку. Ребёнку ведь нужно где-то спать. Не на полу же Егорке ложиться? Ты же сама мать… ой, ну, в смысле, поймёшь, когда станешь.
Фраза попала точно туда, куда была нацелена. Марии было тридцать шесть. Детей у них с Дмитрием пока не было, и каждый раз, когда кто-нибудь из его родни как бы невзначай задевал эту тему, внутри у неё сжимался тугой, горький ком.
В замке щёлкнул ключ. Через секунду в прихожую вошёл Дмитрий с пакетами в руках, раскрасневшийся после улицы, в расстёгнутой куртке. Увидев жену, он остановился на полушаге. По его лицу мелькнуло то выражение, которое Мария за семь лет брака научилась распознавать безошибочно. Вина. Растерянная, заранее оправдывающаяся вина человека, который сделал что-то тайком и уже понял, что его застали.
— Маш, ты… раньше вернулась? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла неровной и жалкой. — Я думал, ты только завтра утром прилетишь.
— Я вернулась тогда, когда и должна была, — Мария взяла у него пакеты и поставила их на пол. — Дмитрий, выйдем на балкон. Поговорим.
— На какой ещё балкон? — тут же вмешалась Ольга, вытирая ладони полотенцем. — Там теперь ваши тряпки сложены, не протиснуться. Да и что вы там шептаться будете? Мы же родные люди, какие могут быть тайны?
Мария медленно перевела на неё взгляд. Ольга была старше Дмитрия на четыре года — громкая, широкая в движениях, привыкшая занимать собой всё пространство, куда бы ни входила. В семье мужа её называли «наша Оленька» и годами прощали любую бестактность: мол, она одна тянет ребёнка, ей и так нелегко. Егору было пять. Его отец исчез ещё до рождения сына, и с тех пор Ольга носила своё одиночество как медаль, требующую всеобщего уважения и уступок.
— Дмитрий, — Мария снова повернулась к мужу. — Объясни мне нормально. Когда именно вы всё это решили? Кто дал вам право выносить мои вещи? И почему я узнаю обо всём последней?
Дмитрий запустил пальцы в волосы — свой обычный жест, когда не находил подходящих слов.
— Маш, ну пойми ты… Оле действительно некуда идти. У неё настоящий потоп был. Соседи сверху кран забыли закрыть, потолок пострадал, сырость, плесень, Егор кашляет. Она вчера позвонила, плакала. Я не мог ей отказать, это же моя сестра. Мы думали, ты не станешь возражать…
— Кто это «мы»? — ровно уточнила Мария.
— Ну… я и Оля. И мама ещё звонила. Просила пустить их к нам. Сказала, что ты у нас добрая, поймёшь ситуацию.
Мама. Разумеется. Ирина Викторовна — женщина, которая за все семь лет ни разу не удостоила Марию нормальным обращением по имени. Для неё она была то «Димина жена», то «невестка», а в минуты особого расположения — просто «эта». И теперь именно «эта» должна была войти в положение.
— Хорошо, — Мария медленно сняла куртку и повесила её на крючок, отодвинув чужое пальто. — Допустим, случилась авария. Срочно, неожиданно, понимаю. На сколько дней?
— Ну-у… — протянул Дмитрий, избегая её взгляда.
— На месяц! — бодро отозвалась Ольга уже из кухни. — Самое большее — на два. Пока страховая разберётся, пока ремонтники всё сделают… Ты же не выставишь ребёнка на улицу? Да ещё в такой холод?
«На улицу. В холод. Ребёнка». Три слова, забитые в разговор как гвозди. Мария прекрасно знала этот приём. Ольга пользовалась им безупречно: ребёнок всегда выставлялся вперёд, как щит. Любое несогласие после этого превращало собеседника в бессердечное чудовище, готовое обидеть маленького мальчика.
— Ладно, — сказала Мария, хотя внутри всё уже сопротивлялось и кричало «нет». — Но мои вещи должны быть возвращены на место.
