Позже, когда Ирина Сергеевна станет перебирать сделанные за вечер фотографии, она сразу заметит: у старшей дочери взгляд на снимке словно потухший, пустой, а у младшей — растерянный и виноватый.
Гости понемногу начали прощаться и расходиться по домам. Марина осталась помочь матери на кухне: собирала со стола тарелки, относила чашки, вытирала крошки. Ольга тоже потянулась к посуде, взяла в руки стопку тарелок, но Марина молча перехватила их у неё и поставила в мойку сама. Ни упрёка, ни слова — только это ледяное молчание.
Ирина Сергеевна наконец почувствовала, что между дочерьми что-то не так. Когда они втроём остались на кухне, она внимательно посмотрела то на одну, то на другую.
— Девочки, что у вас случилось? — спросила она уже без прежней праздничной улыбки. — Почему вы друг с другом как чужие? Поругались? Из-за чего?
Ольга опустила глаза. Марина отвернулась к раковине и пустила воду, будто шум струи мог избавить её от разговора.
— Всё в порядке, мам, — ответила она глухим голосом. — Просто день тяжёлый. Все устали.
— На порядок это совсем не похоже, — покачала головой Ирина Сергеевна. Она была женщиной наблюдательной и такие вещи чувствовала сразу. — Ольга, ты сегодня почти не помогала. Марина одна весь стол на себе вытянула. Могла бы приехать пораньше, поддержать сестру.
— Мам, я же говорила… голова разболелась, — тихо произнесла Ольга.
— Голова, значит, — недовольно вздохнула мать. — А Марина тут одна крутилась, как белка в колесе. Нехорошо это, дочка. Вы сёстры. Друг друга беречь надо, а не в сторону отходить.
— Мам, всё, хватит, — резко сказала Марина, не выдержав этой неловкой сцены. — Ничего страшного не произошло. Ольга пришла, поздравила тебя — и ладно. Мне уже пора, поздно.
Она быстро поцеловала Ирину Сергеевну в щёку, накинула пальто и почти сразу вышла из квартиры.
Сердце стучало так сильно, будто она только что не из кухни ушла, а выбежала из душной комнаты, где стало нечем дышать. Марина быстро спустилась по лестнице, стремясь поскорее оказаться на улице, вдохнуть холодный вечерний воздух и хоть немного прийти в себя.
— Марина! Подожди!
На крыльце её настигла Ольга. Она выбежала без шапки, лишь накинув лёгкое пальто поверх праздничного платья.
— Марина, стой! — Ольга схватила её за рукав. — Ну остановись же!
Марина резко обернулась.
— Что тебе? — спросила она сухо.
— Я… — Ольга сбилась, тяжело выдохнула. — Прости меня за вчерашнее. Я повела себя ужасно. Сама не понимаю, что на меня нашло.
Марина молчала. Она смотрела не на сестру, а куда-то мимо неё — в тёмный двор, на мокрый асфальт, на редкие огни в окнах.
— Это ведь не просто из-за готовки, — продолжила Ольга, и голос у неё дрогнул. — У нас с Дмитрием снова всё плохо. С деньгами. Кредит висит, Елену к школе надо собирать, а Дмитрию опять премию не дали. Я уже не знаю, за что хвататься. Денег не хватает постоянно, прям до отчаяния. А на тебя смотрю — у тебя всё ровно: работа, муж нормальный, дом… И меня будто переклинило. Вчера, когда мы готовили, я видела продукты, мясо, масло и думала: «Вот бы мне эти деньги. Я бы Елене форму купила». Понимаю, глупо. Стыдно. Я на себя злилась, а сорвалась на тебе.
Марина слушала и вдруг вспомнила себя в те годы, когда тоже жила с маленьким ребёнком и пересчитывала каждую гривну. Вспомнила, как страшно бывает, когда завтра нужно платить, покупать, кормить, а в кошельке почти пусто. Но даже тогда ей не приходило в голову требовать деньги с родных за помощь.
— Оль, ты могла просто сказать, — уже тише произнесла Марина. — Подойти и сказать: «Марина, у меня беда, выручи». Я бы помогла. Ты же знаешь.
— Я не могу всё время просить, — всхлипнула Ольга. — Я и так тебе должна. Ты всегда даёшь, всегда вытаскиваешь. А мне хотелось хоть раз не чувствовать себя должницей. Хотелось быть на равных. Заработать самой. Только вышло всё… по-дурацки.
— Именно по-дурацки, — устало сказала Марина. — Ты чуть всё не сломала. Если бы мама узнала правду, ей было бы очень больно.
— Прости, — снова прошептала Ольга. — Я не хотела так. Точнее… денег хотела, да. Но не таким способом. Я просто запуталась.
Марина глубоко вздохнула, открыла сумку, достала кошелёк и вынула все купюры, какие там лежали, — примерно двенадцать тысяч гривен.
— Держи, — она протянула деньги сестре. — Это не плата за готовку. Просто возьми. Елене на форму. И никогда больше так не делай. Слышишь?
Ольга замотала головой и отступила на шаг.
— Не надо, Марин. Я не за этим выбежала. Я правда только извиниться хотела.
— Бери, сказала, — Марина сунула деньги в карман её пальто. — И возвращайся в подъезд, замёрзнешь. Завтра я тебе позвоню. Всё, иди.
Ольга вдруг порывисто обняла её, на секунду крепко прижалась, словно боялась, что сестра оттолкнёт, а потом быстро развернулась и побежала обратно к подъезду.
Марина дошла до машины, села за руль, но не сразу завела двигатель. Она долго сидела неподвижно и смотрела на освещённые окна маминой квартиры.
Там всё ещё горел свет. Наверное, Ирина Сергеевна мыла оставшуюся посуду и тихонько напевала себе под нос, как делала всегда после семейных праздников.
Обида не исчезла полностью. Она осталась внутри — маленькой колючей занозой, которую не вынешь одним разговором. Но Ольга всё-таки пришла. Догнала. Попросила прощения.
Значит, между ними ещё держалась та тонкая нить, которая оказывалась прочнее денег, злости и обид. Та самая нить, которую мама всегда называла простым словом — семья.
Марина завела машину, выехала со двора и направилась домой. Завтра начнётся новый день. И, наверное, им с Ольгой действительно нужно будет поговорить спокойно, по-человечески, без упрёков и крика, о её долгах, страхах и бедах.
Потому что быть сестрой — это не значит помогать за деньги. Это значит оставаться рядом, когда другому уже не на что опереться.
