— И чтобы в воде не развалился, — продолжала она, даже не удостоив невестку взглядом. — Ну и вид должен быть приличный. Мужчина ведь сначала глазами пробует.
Алексей, заметив, что воздух на кухне с каждой минутой становится тяжелее, решил вмешаться хотя бы делом. Он придвинул стул, сел рядом и тоже взялся за тесто. Работал он бойко, но пельмени у него выходили кривоватыми, с неровными краями.
— Алексей, не мешайся, — резко сказала мать. — Нечего мужчинам на кухне толкаться. Иди лучше телевизор включи. Мы с Марией сами управимся. Это женское.
Он коротко посмотрел на жену почти виновато, словно без слов просил: «Потерпи еще немного». Потом поднялся и вышел из кухни.
После его ухода стало совсем тихо. Только скалка глухо постукивала по столешнице, да мука мягко шуршала под руками. Мария лепила аккуратно, не торопясь, стараясь делать каждый пельмень ровным. Но рядом с изделиями Галины Сергеевны ее пельмени выглядели какими-то неуклюжими, будто бедные утята среди выставочных птиц.
— Мария, — наконец нарушила молчание свекровь, не прекращая ловко защипывать очередной край. — Ты вообще хоть что-нибудь руками делать умеешь? Ну, кроме как кнопки на своих чудо-приборах нажимать?
Мария подняла глаза.
— Умею, Галина Сергеевна. Просто я не вижу смысла тратить три часа на то, что можно сделать за сорок минут и при этом не испортить результат.
— Результат? — Галина Сергеевна положила готовый пельмень на доску и пристально посмотрела на невестку. — Ты хоть понимаешь, что такое настоящий результат? Это когда я в каждую штуку вкладываю мысль: чтобы мой сын был накормлен, чтобы он чувствовал заботу. А твоя железяка что туда вкладывает?
— Она сохраняет мое время, — ровно ответила Мария, хотя внутри у нее уже все бурлило. — То самое время, которое я могу потратить на себя, на Алексея, на книгу, на прогулку. Я не считаю, что стоять над столом до ломоты в спине — единственный способ показать любовь.
— Ох уж эта молодежь, — Галина Сергеевна с укором качнула головой. — Вам бы все полегче да побыстрее. Работать не хотите, только на кнопочки давить. Я за свою жизнь таких пельменей налепила — горы. Троих мужчин кормила, и ничего, не развалилась. А у вас теперь и семьи-то не держатся, потому что настоящего ничего нет. Все пластиковое, безжизненное, ненастоящее.
Она выдержала паузу и, криво усмехнувшись, добавила:
— Я Алексею сразу сказала, когда он тебя привел: «Смотри, сынок, современная она у тебя. Такая, знаешь, для домашнего очага с изъяном. Придется тебе бездушные пельмени есть». Только он меня тогда не послушал.
Мария ощутила, как лицо будто похолодело. «С изъяном» — значит, вот как. Теперь это прозвучало не намеком, не в телефонном разговоре, не за спиной, а прямо здесь, на ее кухне.
— Галина Сергеевна, — произнесла она тихо, но голос ее стал твердым. — Давайте сразу проясним. Я не с изъяном. Я умею лепить пельмени вручную, умею шить, умею готовить. Но я не считаю, что способность терпеть боль в пояснице ради соответствия вашим представлениям о «душе» делает женщину настоящей хозяйкой. Душа не в пальцах, которые мнут тесто. Душа — в том, с каким чувством человек это делает. Если я буду лепить эти пельмени, ненавидя каждую минуту, злясь на вас и на себя, что в них окажется? Забота? Или злость?
Галина Сергеевна на мгновение растерялась.
— Ты мне тут про злость не начинай, — было сказала она, но Мария не дала ей продолжить.
— Нет, я молчала три года. Три года выслушивала замечания про занавески, про волосы, про борщ. Я старалась принимать ваши правила, потому что уважала ваш возраст и опыт. Но сейчас вы перешли границу. Вы оскорбили меня в моем собственном доме, за моим столом.
Мария поднялась, подошла к шкафчику и достала пельменницу — аккуратную алюминиевую форму с ячейками, купленную когда-то в интернете недорого, но оказавшуюся невероятно удобной.
— Вот, — сказала она, ставя форму перед свекровью. — Та самая вещь, в которой, по-вашему, души быть не может. Предлагаю проверить.
— Что еще за проверка? — настороженно спросила Галина Сергеевна.
— Сделаем две порции. Одну — вашим способом: с косичкой, с узором, с вашим солнцем и терпением. Вторую — моим. Я прокатаю тесто через паста-машину, получу ровный пласт за полминуты, уложу его на форму, разложу фарш, накрою вторым пластом, пройдусь скалкой — и двадцать пять одинаковых пельменей готовы. Потом мы их сварим. Алексей попробует вслепую и скажет, где душа, а где, как вы выражаетесь, штамповка.
— Это уже кощунство какое-то! — возмутилась Галина Сергеевна, хотя в ее глазах мелькнул явный интерес.
— Если я проиграю, — спокойно и жестко продолжила Мария, — я сама научусь делать вашу косичку и буду лепить только так всю жизнь. Но если выиграю я, вы больше никогда не назовете меня ни бракованной, ни женщиной с изъяном. И примете простую вещь: в моем доме хозяйка я, а вкусные пельмени могут получиться даже тогда, когда человеку помогает техника. Согласны?
— Значит, спорить будем? — Галина Сергеевна выпрямилась, будто перед ней объявили настоящее соревнование. — Хорошо, милая. Давай. Я свои пельмени знаю. Они у меня с душой.
— С душой, — кивнула Мария. — Посмотрим, уловит ли эта душа разницу на вкус.
