В их глазах мелькнуло то самое безошибочное, мгновенное понимание, которое не требует объяснений. Обе вдруг осознали: сделаны они из одного материала — крепкого, упрямого, почти несокрушимого.
Людмила Сергеевна неожиданно расхохоталась — звонко, широко, до выступивших слёз. Галина Андреевна сначала попыталась сохранить серьёзность, но через секунду тоже сдалась и рассмеялась вместе с ней. Они увидели друг в друге достойных противниц и одновременно родственные души: таких же отчаянных матерей, способных ради своих детей устроить любую многоходовую операцию.
Пока на кухне царило это странное коллективное просветление, Артём не стал терять времени. Он ухватил Викторию за холодную, почти ледяную ладонь и быстро увёл её в свою комнату, плотно притворив за собой дверь.
Из кухни тем временем доносились звуки, которые ещё час назад показались бы невозможными: спокойное, почти дружеское позвякивание рюмок с остатками кагора и довольное чавканье. Полтавский пирог с капустой исчезал с тарелки с поразительной скоростью.
— А у твоей девочки аллергия сильная? На цветение, да? — уже совсем мирно, с неподдельным интересом уточняла Галина.
— Ой, весной она без таблеток вообще дышать не может, бедняжка, — охотно и даже с каким-то удовольствием отвечала Людмила. — А твой-то со своим ужасным плоскостопием как в армию не попал? Списали?
Обе матери с редким воодушевлением принялись обсуждать болячки своих детей. Причём делали это так обстоятельно и с таким знанием дела, будто составляли медицинское заключение для счастливого брака. И чем больше всплывало диагнозов, слабых мест и особенностей, тем твёрже становилось их общее убеждение: эти двое просто созданы друг для друга, раз уж оба такие непростые.
— Знаешь, чего я, Людмилочка, больше всего боюсь, — вдруг понизив голос, призналась слегка захмелевшая Галина Андреевна. Говорила она уже без колкостей, почти по-настоящему. — Уедет мой Артём к твоей Виктории, а я останусь одна. В этой квартире. В этих стенах. Вечерами и поговорить будет не с кем. Хоть садись и вой.
— Так ты, Галочка, ко мне на дачу на следующие выходные приезжай! — мгновенно оживилась новоявленная сватья и ласково хлопнула её по руке. — Парник откроем, рассаду вместе высадим. Я огурцы хорошие купила, сортовые. А вечером на веранде чаю с вареньем попьём. И этих наших неблагодарных оболтусов по телефону вдвоём отругаем.
В ответ тихо, но торжественно звякнули хрустальные рюмки. Так был подписан негласный договор о прекращении боевых действий и вечной материнской дружбе.
А в маленькой комнате Артёма телевизор для фона показывал какой-то турецкий драматический сериал без перевода.
Виктория сидела на самом краешке старого скрипучего дивана, сжав виски ладонями. До неё постепенно доходил весь размах случившейся катастрофы. Не бытовой ссоры, не семейного скандала — именно катастрофы исторического масштаба.
— Артём… — произнесла она глухо, не отрывая взгляда от стены. Глаза у неё были огромные, испуганные. — Они же теперь заодно. Понимаешь? Они подружились. Крепко подружились. И будут действовать против нас. Вдвоём. У них теперь союз.
Артём побелел, будто из него разом выкачали всю кровь, и нервно сглотнул.
— Вика, послушай, — прошептал он. — А давай завтра же уедем куда-нибудь далеко? Во Львов рванём. У меня там армейский приятель Игорь работает, поможет устроиться. Там они нас точно не достанут.
Виктория медленно подняла на него взгляд. В этом взгляде одновременно было всё: любовь, усталость, обречённость и какая-то внезапная взрослая мудрость, доставшаяся ей слишком дорогой ценой.
— Не достанут? Во Львове? Артём, ты сам-то в это веришь? Они нам туда каждую неделю будут борщи в термоконтейнерах Укрпочтой отправлять. И пироги. И банки с огурцами. Смирись. Нас взяли в плотное двойное кольцо гиперопеки, солений и домашних заготовок. Из такого окружения живыми не выходят.
С кухни снова донёсся взрыв счастливого, искреннего женского смеха. Судя по всему, матери вспомнили ещё какую-то уморительную историю из детства своих драгоценных чад.
Артём протяжно, почти трагически застонал и натянул на голову старую пуховую подушку. От неё всё ещё едва заметно пахло мамиными любимыми духами.
И именно в этот момент, сквозь панику и шум телевизионной турецкой мелодрамы, в его уже далеко не юной тридцативосьмилетней голове вдруг возникла удивительно ясная мысль. Маменькиным сынком он, кажется, быть перестал. Потому что с этого дня у него официально стало не одна, а сразу две мамы.
И теперь с этим предстояло как-то научиться жить.
