— Ты правда притащил это в дом? — Мария опустила пакет на табурет так осторожно, словно там лежали не продукты, а чья-то бесстыдная самоуверенность, завернутая в целлофан. — Дмитрий, только скажи, что это не тот сыр за две тысячи.
— Мария, не заводись с первой секунды, — Дмитрий стянул обувь, встряхнул куртку и прошёл на кухню. — Завтра мои родители приезжают. Я же тебя предупреждал.
— Ты сказал: купишь что-то к чаю. Видимо, у нас с тобой разные представления о чаепитии. У меня «к чаю» — это лимон и пачка печенья. У тебя — сёмга, хамон и сыр по цене половины моего зимнего пуховика.
— Не выставляй себя смешной. Хамон был со скидкой.
— Я себя выставляю? — Мария вытащила чек, расправила его на столе ладонью. — Двадцать семь тысяч четыреста. Конечно, со скидкой. Магазин просто герой, уберёг нас от настоящей роскоши.
— У мамы давление скачет. Ей нельзя расстраиваться. Приедут, откроют холодильник, увидят пустоту — начнут вопросы. Мне это нужно?
— А мне нужно девять дней до аванса питаться одной гречкой? Дмитрий, у нас даже картошка закончилась. Масла подсолнечного осталось на дне бутылки. Котлеты я в последний раз видела в руках соседки, когда она ждала лифт с пакетом из мясного.
— Да не пропадём мы.
— Тебе легко бросать это «не пропадём». Ты на работе в столовой ешь и суп, и второе, и компот сверху. А я весь день в салоне на ногах, улыбаюсь клиенткам, которые покупают платье за восемь тысяч и спрашивают, не делает ли оно их толще. Знаешь, чем я сегодня обедала? Батоном с майонезом. Даже не бутербродом. Просто батоном. С майонезом. Потому что колбаса закончилась ещё позавчера.
— Мария, хватит устраивать представление.
— Это пока не представление. Представление будет завтра, когда ты усадишь маму с папой за стол и начнёшь играть благополучного хозяина. «Мам, возьми форель. Пап, попробуй нарезку. У нас всё отлично, мы живём нормально». А потом, когда дверь за ними закроется, ты скажешь мне: «Ну ничего, дотянем до зарплаты». Я этот сериал уже наизусть выучила, только с каждой серией бюджет всё меньше.
Дмитрий распахнул холодильник, заглянул внутрь и почти сразу захлопнул дверцу.
— Ты специально сгущаешь краски.
— Нет, я специально считаю остатки. Смотри. — Мария вытряхнула из кошелька мелочь и три смятые купюры. — Тысяча девятьсот. На нас двоих. На девять дней. Коммуналка висит неоплаченная, интернет отключат через два дня, у меня сапог разошёлся по шву. Зато твоя мама завтра убедится, что манго мы покупать умеем.
— Мама не должна догадываться, что у нас проблемы.
— С чего вдруг?
— Потому что не должна.
— Железная логика. Почти как решение суда.
— Потому что она мне всю жизнь повторяла: мужчина обязан держать дом. Понимаешь? Не жаловаться, не ныть, а держать.
— Дом держится не на сёмге, Дмитрий. Дом держится на голове.
— Ты сейчас нарочно хочешь меня задеть?
— А ты последние два года чем занимаешься? Только упаковываешь это подороже.
Он резко повернулся к ней.
— Это я тебя задеваю? Я работаю, приношу деньги, плачу за съёмную квартиру, чиню машину. Ты думаешь, мне приятно всё высчитывать? Думаешь, я цен не вижу? Я просто хочу, чтобы родители приехали и посидели по-человечески.
— По-человечески — это борщ, курица, салат и пирог. По-человечески — это когда после гостей остаётся на что жить. А по-твоему нормально — это стол, который ломится от еды, жена, падающая у плиты, и потом мы до конца месяца нюхаем пустые контейнеры.
— Тебе для моих родителей жалко?
— Мне жалко на твою показуху.
— Не смей так говорить.
— А ты не смей делать вид, будто всё это про любовь к родителям. Любовь — это позвонить матери и узнать, что у неё с анализами. Это отвезти отца к врачу. Это помочь им на даче. А не выложить креветки на тарелку и сидеть рядом, как памятник собственному успеху.
— Просто твоя мать другая. Она к бедности привыкла, для неё и чай с сушками уже праздник.
Мария замерла. Старый холодильник на кухне вдруг зашипел особенно громко, словно ему тоже стало неудобно находиться рядом.
— Повтори, — произнесла она почти шёпотом.
— Я не это имел в виду.
— Нет, именно это. Моя мать действительно не покупала сыр за две тысячи. Она одна меня тянула, после смены на почте ещё подъезды мыла. И да, красной рыбы у нас дома не было. Зато у нас никто никого не заставлял голодать ради красивой картинки для гостей.
— Мария…
— Не подходи ко мне.
— Завтра родители будут здесь. Я не хочу скандала.
— А я не хочу завтра нарезать кубиками твой праздничный стыд.
— Ты всё приготовишь. Не веди себя как ребёнок.
— Я приготовлю?
— Да. Мы же решили: родители приезжают, кухней занимаешься ты.
— Мы ничего не решали. Ты решил сам, а я промолчала, потому что была дурой.
— Только не начинай снова.
— Нет, начну. Вчера ты сказал: «Мама любит утку, сделай нормально». Не попросил. Не уточнил, смогу ли я. Не спросил, есть ли у меня силы. Просто выдал распоряжение.
— У тебя выходной.
— У меня выходной потому, что до этого я шесть дней стояла на ногах. Выходной — это не бесплатная смена в ресторане имени твоей мамы.
— Ты опять всё перекручиваешь.
— А ты всё покрываешь лаком, чтобы блестело.
Дмитрий уже открыл рот, собираясь ответить, но в кармане зазвонил телефон. На экране появилось: «Мама».
— Да, мам. Да, купил. Нет, всё в порядке. Мария завтра всё приготовит. Конечно, утку взял. И торт тоже. Что? Нет, не волнуйся, мы не бедствуем. Мам, ну зачем ты опять? Всё у нас нормально. Да, целую.
Мария смотрела на него так пристально, что телефон он положил на стол не сразу.
— «Мария всё приготовит», — медленно повторила она. — Замечательно. А у Марии кто-нибудь спросил?
— Ты же понимаешь, я не мог сказать ей, что ты не хочешь.
— А почему нельзя было сказать правду? «Мам, сейчас мы не можем устроить пир. Приедете — поедим просто, по-домашнему». И что бы произошло? Небо обвалилось бы? Президент вышел бы с экстренным обращением?
— Ты мою мать не знаешь.
— Как раз знаю. Она войдёт, сядет за стол, окинет всё взглядом, найдёт волосок на скатерти, заметит, что огурцы нарезаны слишком крупно, спросит, почему я до сих пор не поправила шторы, а под конец вздохнёт: «Дмитрий, ты у меня, конечно, молодец». И ты весь вечер будешь светиться, как новогодняя гирлянда, купленная в кредит.
— Всё, Мария. Достало.
— Меня тоже.
— Что именно?
— Быть декорацией в твоём спектакле.
Он вышел из кухни в комнату. Дверью не хлопнул, нет. Закрыл её тихо и аккуратно — и от этой аккуратности стало даже хуже, чем от хлопка.
Мария осталась одна. На столе лежали пакеты: рыба, сыр, зелень, ягоды, охлаждённая утка, коробка с тортом. Всё выглядело нарядным, дорогим и каким-то чужим. В раковине стояла чашка с треснувшей ручкой, у окна сушились две пары носков, батарея щёлкала так, будто отсчитывала остатки чьего-то терпения.
Она взяла чек, сложила его пополам, потом ещё раз. Внутри у неё стало странно тихо. Не злость. Не обида. Просто где-то щёлкнул замок, и стало ясно: дверь закрылась.
На следующее утро Дмитрий вскочил рано. Был собранный, оживлённый, деловой.
— Мария, я ухожу на работу. Слушай внимательно. Утку сразу замаринуй. Рыбу режь перед самым приходом, чтобы не заветрилась. Сыр достань из холодильника за час, ему надо раскрыться. Салаты жирными не делай, мама сейчас на диете. Но в оливье положи обычный майонез, не этот твой лёгкий. Торт не трогай, там надпись. Я буду к шести. Родители — к семи.
— Угу.
— Ты меня слышишь?
— Слышу.
— И без этого лица, пожалуйста. Один вечер можно вести себя нормально?
— Можно.
— Вот и отлично. Мария, ну ты же разумная женщина. Я понимаю, ты устала, но это мои родители. Они не посторонние люди.
— Конечно.
— После их приезда я тебе что-нибудь куплю. Те же сапоги, например.
— На какие деньги?
— Разберёмся.
— Вы как-то всё время разбираетесь. Обычно за мой счёт.
— Опять начинаешь?
— Нет. Заканчиваю.
— Что заканчиваешь?
— Разговор.
Дмитрий нахмурился, но спорить было некогда: он уже опаздывал.
