Он быстро коснулся губами её щеки — не как человек, которому хочется нежности, а будто выполнял обязательный пункт перед выходом, — и ушёл.
Мария несколько секунд стояла неподвижно. Досчитала сначала до десяти, потом зачем-то до ста. После этого включила чайник, заварила себе чай, выпила его без сахара и молча достала с антресолей старый серый чемодан с давно оторванной багажной биркой.
— Ну что, Мария Андреевна, — тихо произнесла она, обращаясь к самой себе, — столовая временно закрывается. Санитарный день.
Она уложила внутрь джинсы, нижнее бельё, пару кофт, рабочую форму, документы, зарядное устройство, косметичку и тонкую мамину цепочку, которую хранила отдельно. Поначалу пальцы не слушались, дрожали, цеплялись за ткань. Но чемодан заполнялся, и дрожь постепенно уходила. Из ванной она забрала зубную щётку. Потом открыла морозилку, достала пакет пельменей, купленных неделю назад на её деньги, и невесело усмехнулась.
— Богатое приданое. Пельмени и дёргающийся глаз.
Телефон выключать она не стала. Просто убрала звук и положила аппарат экраном вниз.
Полина взяла трубку почти сразу, после второго гудка.
— Маш, ты чего в такую рань? Я тут с малым сражаюсь: он кашу как явление не признаёт.
— Поль, можно я к тебе приеду?
— Конечно можно. Что произошло?
— Я ушла от Дмитрия.
— В смысле поссорились?
— В смысле чемодан уже стоит в прихожей. И пельмени при мне.
— Езжай. Адрес помнишь. Только предупреждаю: у меня дома хаос.
— Сейчас хаос мне ближе, чем порядок.
В маршрутке стоял запах сырой верхней одежды, дешёвого кофе в картонном стаканчике и какой-то общей утренней усталости. Мария устроилась у окна, зажав чемодан коленями, и ждала, когда её наконец накроет страх. Но страх не приходил. Наоборот, всё за стеклом вдруг выглядело не тюрьмой, а обычным городом, в котором можно просто ехать куда-то дальше: киоски, аптеки, вывеска «ремонт обуви», школьники с тяжёлыми рюкзаками, женщина с сумкой, громко спорящая с водителем из-за остановки. Мир не рухнул. Он жил как жил. И именно эта обыденность почему-то удерживала её на поверхности.
Полина распахнула дверь в растянутой футболке, с ложкой в руке и уставшим, но внимательным лицом.
— Проходи. Каша размазана по полу, ребёнок прячется под столом, муж в командировке. В общем, стартовые условия для новой жизни почти идеальные.
— Спасибо тебе.
— Сразу предупреждаю: диван у нас кривой, зато честный. Чай наливать?
— Наливай.
— И рассказывай. Только без этой песни «я, наверное, сама виновата». Услышу — стукну ложкой.
Мария села на кухне. На подоконнике стояли банки с крупами, на холодильнике магнитом был прижат листок со списком: «молоко, подгузники, не забыть жить».
— Он снова закупился на двадцать семь тысяч.
— На свадьбу?
— На приезд родителей.
— Они к вам с ревизией из министерства едут?
— Мама любит утку. Папа уважает дорогую нарезку. А Дмитрий обожает, когда все вокруг думают, что он успешный.
— А вы с ним потом как?
— Потом мы питаемся тем, что не требует затрат. В основном собственной гордостью. Правда, она тяжело усваивается.
Полина без лишних вопросов поставила перед ней кружку.
— Он вообще понимает, что вытворяет?
— Он уверен, что я мелочная. Будто мне жалко накрыть стол для его родителей. А мне не жалко. Просто я уже сама себя жалеть начала. Такое ощущение, что я живу не с мужем, а с мальчишкой, который всё ещё несёт маме дневник: «Посмотри, я молодец, похвали меня».
— Ты ему это объясняла?
— Два года. По-разному. Спокойно. На повышенных тонах. С таблицей расходов. С пустым холодильником. Со слезами. Он слушает, кивает, а потом приносит домой ананас.
— Маш, ананас в такой ситуации — это уже не фрукт, а медицинское заключение.
— А вчера он заявил, что моя мама просто привыкла к бедности.
— Вот же… — Полина прикусила язык, потому что из-под стола как раз выбрался ребёнок. — Сынок, иди в комнату, пожалуйста. Мама сейчас будет произносить взрослые слова.
— Я не хочу, чтобы он меня нашёл.
— Найдёт. Или хотя бы попытается. Особенно когда до него дойдёт, что утка сама в духовку не залезет.
Ближе к обеду телефон начал вибрировать. Сначала изредка. Потом чаще. А затем почти без пауз. Дмитрий писал короткими фразами — так, как пишет человек, который сперва злится, а потом постепенно осознаёт, что холодильник с ним разговаривать не станет.
«Ты где?»
«Почему дома пусто?»
«Мария, что это за цирк?»
«Родители через два часа приедут».
«Ты продукты специально оставила?»
«Возьми трубку».
«Мария, я серьёзно».
«Мама уже в дороге».
Полина глянула на экран.
— Отвечать будешь?
— Нет.
— И правильно. Пусть лично познакомится с уткой.
К шести вечера звонки стали идти плотной очередью. Мария сидела на диване, а Полина в соседней комнате укачивала ребёнка. На экране уже значилось сорок два пропущенных. На сорок третьем звонке Мария всё-таки нажала на зелёную кнопку.
— Ну наконец-то! — голос Дмитрия звучал сорванно и резко. — Ты где вообще?
— У подруги.
— У какой ещё подруги? Ты понимаешь, что тут происходит? Мама с отцом уже почти на лестничной площадке стояли, тебя нет, квартира не подготовлена, продукты валяются в пакетах, утка в холодильнике дубовая, торт потёк, потому что я поставил его на стол, а он, оказывается, должен стоять в холоде!
— Неприятная ситуация.
— Неприятная? Ты издеваешься? Мама спрашивает, где ты. Я сказал, что тебе плохо. Она говорит: «Тогда мы её проведаем». И что мне теперь отвечать?
— Правду.
— Какую ещё правду?
— Что жена ушла.
На том конце на несколько секунд повисла тишина.
— Мария, ты сейчас просто на нервах.
— Нет. Как раз впервые за долгое время я говорю не на нервах.
— Возвращайся. После ужина спокойно всё обсудим.
— У тебя всегда всё потом. После праздника, после приезда родителей, после зарплаты, после маминого давления, после папиного настроения. А я всё время остаюсь где-то «после». Мне это надоело.
— Ты не имеешь права так делать.
— Имею. Уже сделала.
— Из-за чего? Из-за продуктов? Из-за какого-то чека?
— Из-за себя. Чтобы больше не просыпаться с ощущением, что обязана изображать хозяйку состоятельного дома в съёмной двушке, где за плитой тараканы.
— Не сгущай краски.
— Дмитрий, тараканы там действительно есть. Просто ты туда не заглядываешь. Как и в наш бюджет.
— Послушай, мама расстроится.
— А я два года не расстраивалась? Я радовалась, когда стирала единственные колготки и сушила их на батарее, потому что новые купить было не на что? Мне было смешно, когда я выбирала между молоком и хлебом? Я танцевала от счастья, когда ты покупал отцу коньяк за пять тысяч, а мне говорил подождать с зубом до аванса?
— Я не знал, что у тебя болел зуб.
— Потому что ты не спрашивал.
— Ты могла сказать!
— Я говорила. Ты ответил: «Сейчас не до этого, мама приезжает».
Он тяжело, с шумом выдохнул.
— Ладно. Я виноват. Ты это хотела услышать? Возвращайся, и я всё исправлю.
— Я не вещь, которую можно поставить обратно на полку.
— Мария, не начинай давить красивыми словами. Я правда в панике.
— Вот и поживи немного в этом состоянии. Я в нём давно живу. Только без сёмги на столе.
— Мама хочет поговорить с тобой.
— А я с ней не хочу.
— Она рядом стоит.
— Пусть отойдёт.
— Мария! — в трубке раздался другой голос, резкий и отлично знакомый. — Это Елена Михайловна. Что вы себе позволяете? Что за представление?
— Добрый вечер, Елена Михайловна.
— Никакой он не добрый. Где вы находитесь?
— Там, где мне спокойно.
— Что значит «спокойно»? Дмитрий вас бил?
— Нет. Он просто обращался с деньгами так, будто бил молотком по кошельку.
— Не надо здесь острить. Вы жена. К мужу приехали родители. Так себя не ведут.
— А как надо? Жена молча готовит, потом молча доедает макароны? Простите, этот курс я проходить не собираюсь.
— Семейные сложности решают дома, а не бегают по подружкам.
— Дома я их решала много раз. Только ваш сын слышит исключительно слово «мама».
— Да как вы разговариваете?
— Как человек, который больше не хочет быть бесплатной прислугой. Неожиданно, правда?
— Дмитрий, забери телефон, — сказала Елена Михайловна уже в сторону. — Я не понимаю этого тона.
Дмитрий снова взял трубку.
— Ты довольна? Теперь она думает, что ты меня ненавидишь.
— Нет, Дмитрий. Я тебя не ненавижу. Я просто больше не желаю жить внутри твоей лжи.
— Какой ещё лжи?
— Что у нас всё благополучно. Что мы хорошо живём. Что дорогой стол — это проявление заботы. Что моя усталость — обычный каприз. Что твоя мама не переживёт курицу с картошкой.
— Ты всё раздуваешь.
— А ты всё сводишь к чеку.
— Вернись хотя бы сегодня. Пожалуйста. Я всё сделаю сам, ты просто будь дома.
— Нет.
— Тогда что мне делать?
— Впервые за два года попробуй решить это сам.
