Или пиццерию — вариантов у тебя достаточно. Ты ведь именно такой принцип и отстаивал.
Я отключила звонок.
Как раз принесли вторую подачу: бархатный крем-суп из белых грибов с фуа-гра. Он был обжигающе тёплым, плотным, пахнул осенним лесом и чем-то дорогим, спокойным, настоящим.
Минут через двадцать пять я заметила Андрея. Он появился за стеклянной перегородкой, в основном зале. Стоял в куртке, даже не сняв её, и что-то настойчиво говорил администратору. Девушка слушала его с безупречной вежливостью и отрицательно качала головой — ровно, спокойно, как человек, который уже много раз объяснял подобные вещи.
Андрей тыкал рукой в мою сторону. Администратор снова что-то поясняла. Я увидела, как он резким движением поправил очки: нервно, почти зло. Одна дужка съехала набок.
Потом он посмотрел прямо на меня. Сквозь стекло.
Я сидела с бокалом белого вина, а шеф в этот момент выкладывал третье блюдо — морской гребешок на нежной подушке из цветной капусты.
Я чуть приподняла бокал. Не в его честь. В свою.
И отпила.
Андрей ещё немного постоял на месте. Потом резко развернулся и ушёл. Тяжёлая дубовая дверь ресторана закрылась за ним почти беззвучно.
Шеф, находившийся за стойкой, бросил на меня короткий взгляд, но ничего не спросил. Просто вернулся к работе и начал готовить четвёртую подачу — утиную грудку с вишнёвым соусом. Аккуратно выложил всё на тарелку и едва заметно улыбнулся.
Я ела и вспоминала, как три года назад сидела на нашей кухне с влажным полотенцем в руках, а Андрей серьёзным тоном рассказывал мне про «финансовую самостоятельность» и «честное равноправие». Сорок ужинов, где каждый платил за себя. Двенадцать его крупных покупок, за которые он ни перед кем не считал нужным объясняться. Ни одного подарка для меня. Вообще ни одного. И вот сегодня — «Бригантина» на десятую годовщину.
Пятой подачей было ризотто с трюфелем. Я на мгновение прикрыла глаза. Запах был таким глубоким и тонким, что хотелось сохранить его в памяти, как фотографию.
Шестым подали палтуса с артишоками. Седьмым — облепиховый сорбет, чтобы очистить вкус перед десертом.
Я была одна. Восемь подач. Два часа. Двадцать две тысячи.
Мои деньги.
Мой ужин.
Моя годовщина.
Браслет негромко звякал каждый раз, когда я подносила вилку ко рту. Тихий, почти незаметный звук. Только мой.
За стеклом ресторан продолжал жить своей обычной вечерней жизнью: пары за столами с белыми скатертями, приглушённый смех, лёгкий звон бокалов. А я сидела в собственной тишине и впервые за три года не ждала, что сейчас принесут счёт, на который мне придётся смотреть вместе с ним.
Восьмой подачей оказался десерт — тарт с маракуйей и лимонным сорбетом. Шеф спросил, всё ли мне понравилось. Я ответила, что очень. Он улыбнулся. Я тоже улыбнулась ему в ответ.
Домой я возвращалась на такси. Спешить мне было некуда.
В квартире стояла темнота. Андрей лежал на диване в гостиной. Телевизор был выключен. Он не спал: в темноте я различила блеск его открытых глаз.
Я молча прошла мимо в спальню. Сняла платье, бережно повесила его на плечики и легла.
Тишина в комнате была густой, почти осязаемой, как тот грибной крем-суп. Ни шороха. Даже холодильник, который по ночам обычно глухо урчал, будто тоже решил замолчать.
Через полчаса Андрей вошёл. Сел на край кровати. Матрас под его весом слегка просел.
— Двадцать две тысячи, — произнёс он. — Мне администратор сказала.
Я не ответила.
— За один ужин, Марина. Двадцать две тысячи за один ужин. В нашу годовщину. И ты была там одна.
— Это мои деньги, — спокойно сказала я. — Я вправе распоряжаться ими так, как считаю нужным.
Его собственная фраза. Слово в слово. Та самая, которой он оправдывал спиннинг за восемнадцать тысяч. Наушники за двадцать пять. Телефон за сто двадцать тысяч, купленный в ноябре без единого вопроса ко мне.
— Это совсем другое, — тихо сказал он.
— Почему?
Он промолчал.
Андрей поднялся и вышел. Дверь в гостиную прикрыл почти неслышно. Потом я услышала, как под ним скрипнул диван.
Я лежала в темноте и вслушивалась в пустоту. Браслет лежал на тумбочке, но мне всё равно чудилось, будто он едва слышно позванивает.
Прошло две недели.
Андрей больше не звал меня ни в какие рестораны. Совсем. Ни в «Бригантину», ни куда-либо ещё. Фраза «каждый за себя» исчезла из его речи так, будто её никогда и не существовало. Теперь он сам покупал продукты: молча приносил пакеты, ставил их на кухонный стол и уходил. Без комментариев.
Но извинений я тоже не услышала. Ни одного. Он ходил хмурый, говорил со мной коротко, сухо, будто через силу. Спал в гостиной. Подушку перенёс туда на третий день, одеяло — на пятый. По утрам мы сталкивались в коридоре, как случайные соседи в коммунальной квартире.
Однажды он позвонил своей матери. Я слышала его голос через стену. Он рассказывал, что на годовщину я «устроила показательное выступление», что «выбросила двадцать две тысячи ему назло», что «с ней теперь невозможно разговаривать».
На следующий день его мама позвонила мне. Я не ответила. Она набрала снова. Потом ещё раз. И ещё. За сутки накопилось пять пропущенных вызовов. Позже пришло сообщение: «Марина, ты слишком далеко зашла. Андрей очень расстроен. Позвони мне».
Я не позвонила.
На работе Оксана спросила:
— Ты жалеешь?
Я задумалась. По-настоящему задумалась. Вспомнила тот тёмный деревянный стол, шефа, который ставил передо мной тарелку с гребешком, Андрея за стеклом — с перекошенными очками и взмахами рук перед администратором. Вспомнила, как подняла бокал. Не для него. Для себя.
— Нет, — сказала я. — Но радости тоже нет.
Андрей теперь живёт в гостиной. Я — в спальне. Мы ужинаем в разное время. Разговариваем только по необходимости: коммунальные платежи, сломанный кран, очередь выносить мусор.
На моём запястье — браслет. Тихий звон. Только для меня.
Двадцать две тысячи за один ужин в годовщину свадьбы.
Назло — или всё-таки по праву?
А вы бы смогли поступить так же?
