— Да кому ты вообще нужна! — зашипел он, уже не выбирая выражений и стараясь ударить как можно больнее. — Завтра же выкину тебя отсюда с одним целлофановым пакетом!
— Не надрывайся, — ответила я ровно. — Я и без твоей помощи уйду.
Я подошла к антресолям, сняла сверху старый большой чемодан, который годами пылился без дела.
— Ты что творишь? — голос у Игоря сорвался на визг, и весь его грозный вид моментально осыпался. — Зачем вещи собираешь? Куда намылилась?
— К сестре, в Полтаву. Она меня уже лет десять зовет приехать. Думаю, самое время.
— Никуда ты не поедешь! — Он дернулся ко мне и попытался вырвать из рук сложенные кофты. — Я запрещаю! Слышишь? Без моего согласия никаких поездок!
— Твои запреты больше не действуют, Игорь. У твоей домашней диктатуры закончился срок хранения.
— Ты обратно приползешь! — Он окончательно перешел на угрозы. — На коленях будешь у двери скулить! Я сегодня же замки сменю! На развод подам! Всё имущество у тебя отсужу до последней ложки!
Я замерла, аккуратно положила в чемодан очередную блузку и подняла на него глаза. Без дрожи. Без испуга. Совершенно спокойно.
— Меняй замки, Игорь, меняй. Только потом новые за свой счет поставишь, когда придешь с судебными исполнителями за спиной. Напомню: эту квартиру давали от моего завода. И половина ее по закону принадлежит мне.
Я резко застегнула молнию на чемодане.
— Я не сбегаю от тебя с поджатым хвостом, как тебе хочется думать. Я уезжаю, чтобы наконец-то выдохнуть, собрать себя по кускам и восстановить нервы. А уже на следующей неделе мой адвокат подаст заявление о принудительном разделе имущества.
— Так что готовься, великий повелитель дивана. Свои законные метры я тебе дарить не намерена. Наслаждайся пока тишиной: скоро эту квартиру придется выставлять на продажу.
— Ты… ты врешь! — выдавил он. — Это какая-то секта! Тебе голову забили!
— Нет, Игорь. Это называется прозрение. Позднее, но очень долгожданное.
— Да кто тебя там ждет? — снова ударил он по самому больному. — Кому ты нужна в твоем возрасте?
Он шагнул к двери и раскинул руки, будто собирался стать непробиваемой стеной. Только выглядел при этом не грозно, а жалко — как кривое пугало посреди заброшенного огорода.
— Я нужна себе, — сказала я. — Своей жизни. Той, которую у меня больше никто не отнимет.
И тут меня будто прорвало.
Я сказала ему всё. Вообще всё, что годами лежало внутри тяжелым, липким комом, гнило, ныло и не давало дышать.
Я вспомнила, как он попрекал меня каждой гривной, потраченной на новые колготки. Как нагло запрещал видеться со школьными подругами, называя их пустоголовым курятником. Как заставлял меня заново мыть и без того сияющие полы — не потому, что было грязно, а просто чтобы лишний раз почувствовать власть.
Я сказала, что уже забыла, какие фильмы сама люблю, потому что годами в нашем доме шли только его новости, политические передачи и бесконечные ток-шоу. Что я боялась громко смеяться, включать музыку, лишний раз радоваться чему-то простому.
Я высказала и то, как он раз за разом обесценивал любой мой маленький успех на работе. Всё у меня, по его словам, получалось случайно, по везению, по чьей-то милости. А вот он, конечно, был непризнанным гением, которого мир просто не сумел оценить.
Я кричала, и с каждым словом из меня будто выходила старая, въевшаяся грязь. Больше всего на свете мне было жаль, что я молчала так долго.
