В ответ он лишь стоял передо мной и хохотал. Открыто, нагло, с такой самодовольной ухмылкой, будто всё сказанное мной было не правдой, а смешной сценкой для его развлечения. Он даже не попытался услышать меня.
— Ну давай, продолжай! Кричи погромче! — глумился он, нарочито хлопая в ладони. — Пусть соседи тоже послушают. Полегчало? Пар выпустила?
Потом его лицо снова стало привычно злым.
— А теперь захлопнись, разбирай чемодан и марш на кухню. Нормальный горячий ужин мне приготовь.
Он был уверен, что победил. Абсолютно уверен.
— Никуда ты не уйдешь, — процедил он. — Повыступаешь, поистеришь и сядешь на место. Все вы одинаковые: только языками трепать умеете. Ни в какой суд ты не пойдешь. Смелости не хватит.
Я не стала отвечать. Просто крепче сжала ручку тяжелого чемодана, обошла его сбоку и направилась к двери.
— Эй! Ты куда собралась? — смех у него оборвался мгновенно.
В голосе впервые прозвучала не злость, а растерянность.
— Я кому сказал — стой!
Я спокойно повернула ключ в замке и распахнула входную дверь.
И вот тогда случилось то, чего я не могла представить даже в самых дерзких мечтах. Вся его важность, вся эта напускная власть, которой он так долго меня давил, осыпалась за одну секунду.
Игорь, пятясь за мной, зацепился за свой стоптанный тапок, нелепо потерял равновесие и грохнулся коленями прямо на грязный коврик в прихожей. А потом вцепился в мои ноги так, словно тонул.
— Светлана, не уходи! — взвыл он тонким, чужим, жалким голосом. — Да я же пошутил! Я не всерьез! Я не хотел тебя обидеть!
Он судорожно хватал меня за брюки, полз по полу и тянулся следом, будто ребенок, у которого отнимают последнюю игрушку.
— Как я тут один буду? — причитал он. — Кто мне рубашки гладить станет? Кто суп сварит? Кто за домом смотреть будет?
Еще вчера этот человек изображал хозяина жизни, перед которым все должны ходить на цыпочках. А сейчас передо мной извивалось беспомощное, жалкое существо, от которого не осталось ничего, кроме страха потерять бесплатную прислугу.
— Отпусти немедленно, — сказала я и с отвращением отодвинула его носком туфли.
— Не отпущу! — заскулил он. — Прости меня, умоляю! Я другим стану, правда! Клянусь!
Он захлебывался словами, торопясь придумать хоть что-нибудь, что могло бы меня остановить.
— Хочешь, стирай на этой своей машинке сколько угодно! Хоть всю ночь крути! Только квартиру не дели, не бросай меня!
Я резко вырвала ногу из его цепких пальцев и перешагнула через это скулящее препятствие. Потом вышла на лестничную площадку и захлопнула дверь так громко, что его вой остался за ней, отрезанный от моей жизни навсегда.
На следующее утро я ехала в поезде у окна. За стеклом проносились зеленые посадки, широкие поля, небольшие станции и незнакомые города.
А я впервые за тридцать долгих лет просто сидела и слушала тишину.
В этой тишине не было приказов, злых упреков, унизительных правил и вечного недовольства. В ней была я. Моя свобода. Мое законное право на половину того, что мы нажили вместе. И мое право наконец дышать полной грудью.
И только об одном мне тогда было больно до слез: что я не собрала этот спасительный чемодан на двадцать лет раньше.
Девочки, если вам изо дня в день внушают, что вы пустое место, не ждите, что домашний тиран вдруг прозреет и исцелится.
Собирайте вещи и меняйте дорогу, пока еще помните, кто вы. А за свое боритесь спокойно, по закону и с поднятой головой.
