В её интонациях проступила жёсткая, холодная деловитость, будто говорила не моя заботливая мама, а человек, заранее просчитавший каждый ход:
— Максим, сынок, ну сколько можно названивать? Ты мне каждые три часа телефон обрываешь, у меня уже сердце в пятки уходит. Я тут и так вся на нервах: вдруг эта бесхребетная дурочка явится раньше и услышит лишнее? Успокойся наконец. Всё идёт ровно так, как мы задумали, ни одна собака не придерётся. Я Марину каждый день понемногу подтачиваю. То одно скажу, то другое, всё время ей в голову вкладываю, что её Артём — нищий, бесполезный тюфяк без будущего, который только молодость ей портит. И ведь действует! Она уже на него срывается, злится из-за любой мелочи, они почти перестали нормально разговаривать. Ещё пару недель такого нажима — и она сама выставит своего праведника вместе с вещами. Развод у них уже практически в кармане, можешь не сомневаться.
Внутри у меня словно выключили все чувства разом. Колени ослабли, стали чужими, ватными, а пакет с едой едва не выскользнул из пальцев. По груди расползся тяжёлый мороз. Я осторожно, почти не дыша, сделала два шага по ковровой дорожке и прижалась ухом к кухонной двери. Мне было страшно пропустить хоть слово, хоть один вздох.
— Главное было убрать из квартиры Артёма, — продолжала Татьяна Сергеевна, и мне почему-то ясно представилось, как она сейчас криво, довольственно улыбается. — Он слишком въедливый. Такой каждую гривну пересчитает, всё заметит, ко всему прицепится. Болтался бы он здесь — давно бы понял, что к чему, и выставил бы меня вон. А Марина простая, доверчивая, как ребёнок. Мать для неё — святой человек, она мне верит безоговорочно. Вот они разведутся официально, и тогда я её уже окончательно дожму. Скажу, что после инфаркта мне одной никак нельзя, нужен постоянный уход, надо жить вместе. Уговорю, заставлю, надавлю — продадим или разменяем эту бабушкину однокомнатную. Зачем ей одной целая квартира? Возьмём ей какую-нибудь крохотную студию где-нибудь на стадии котлована, подальше, на окраине. А если не получится — комнату в коммуналке, ей и этого хватит. Зато оставшиеся деньги, чистыми, сразу оформим на тебя. Ты расплатишься со своими долгами перед этими бандитами, купишь наконец нормальную машину и заживёшь как человек.
Она замолчала ненадолго. Видимо, на другом конце провода Максим что-то радостно выкрикивал, захлёбываясь от восторга. Потом мама снова заговорила, уже тише, почти шёпотом, с каким-то жадным придыханием:
— Да куда она от нас денется, Максим? Поплачет, пообижается, устроит пару истерик — и согласится. Я же мать, плохого не посоветую. Самое важное — решить твои проблемы. Ты у меня один, мой единственный сын. Я свою двухкомнатную ещё в марте продала, все деньги твоим кредиторам отнесла, лишь бы тебя не посадили. А мне теперь самой идти некуда, понимаешь? Никакого ремонта у меня нет и не было, я фактически без жилья осталась. Нам теперь только Маринина квартира и может помочь, это наш последний шанс выбраться. Так что не дёргайся, сиди тихо и жди. Мамочка всё устроит, скоро всё будет как надо…
Я стояла в полумраке прихожей, и мне казалось, что весь дом, наша старая пятиэтажка, медленно оседает и валится прямо мне на голову. Всё, что я годами считала своей жизнью, своим надёжным маленьким миром, за две минуты рассыпалось в пыль. Моя мать. Родная, любимая, та самая, которой я доверяла без остатка. Женщина, ради которой мой муж неделями спал на неудобном полуразваленном диване, мучился с больной спиной и молча терпел все неудобства, приехала ко мне не за заботой и не за поддержкой. Она явилась с единственной целью — сломать мой брак, вытолкнуть меня на обочину и забрать последнее, что у меня было, ради тридцатилетнего нахлебника.
Вся её нежность, все участливые вздохи, пирожки, ласковые слова, жалобы на здоровье — всё оказалось фальшивым спектаклем. Продуманным, грязным, безжалостным. Она шаг за шагом расшатывала нашу с Артёмом семью, превращая меня в нервную, несчастную, подозрительную женщину, которая срывается на самом близком человеке.
Первые секунды меня просто разорвало от боли. Хотелось опуститься прямо на пол, закрыть лицо руками и завыть — от обиды, от предательства, от чудовищной несправедливости происходящего. Но это состояние длилось недолго. Почти сразу из самой глубины поднялось другое чувство — жгучее, ледяное, страшно ясное бешенство. Такого я за всю жизнь ещё не испытывала. Слёзы даже не успели появиться: они будто высохли где-то внутри. Вместо растерянности пришло резкое, кристально чистое понимание.
Я вспомнила усталый взгляд Артёма. Вспомнила, как он молчал, когда я цеплялась к нему по пустякам. Как смотрел на меня с болью и недоумением, а я, ослеплённая мамиными нашёптываниями, всё сильнее отталкивала его. И меня накрыло таким стыдом, что стало физически дурно.
Я медленно опустила пакеты с купленными деликатесами на пол. Потом глубоко вдохнула, вернулась к входной двери, распахнула её и с силой захлопнула, будто только что вошла с улицы. Нарочно громко прошлась по коридору, зазвенела ключами, зашуршала пакетом, изображая обычное возвращение домой.
На кухне в ту же секунду оборвался всякий звук. Тишина стала плотной, тяжёлой. Через мгновение дверь распахнулась, и на пороге появилась Татьяна Сергеевна. Лицо у неё уже снова было натянуто в привычную маску сладкой заботы, даже глаза пытались сиять материнским участием.
— Ой, Марина, доченька, ты уже дома? А почему так рано? — защебетала она, суетливо всплеснув руками. — А я тут чай себе налила, сижу, о тебе думаю. Хотела как раз пирожки подогреть, чтобы к твоему приходу тёпленькие были…
Я не ответила. Просто посмотрела ей прямо в глаза.
Наверное, в моём лице было что-то такое, чего она не ожидала увидеть. Её улыбка дёрнулась, поползла вниз и исчезла. Татьяна Сергеевна вдруг побледнела и машинально отступила на шаг назад.
Я всё ещё молчала. Развернулась, прошла в комнату и рывком вытащила из-за шкафа большой дорожный чемодан на колёсиках, покрытый серой пылью. Он с глухим стуком упал посреди ковра. Я щёлкнула замком, распахнула крышку и начала с яростью срывать с вешалок мамины вещи: платья, блузки, юбки, кофты. Я бросала их внутрь как попало, не складывая и не разбирая.
Татьяна Сергеевна влетела следом. От прежней умильной мягкости не осталось и следа. Лицо вытянулось, глаза округлились, пальцы заметно задрожали.
— Марина! Ты что делаешь?! Ты с ума сошла? Что это за истерика? Объясни мне нормально, что случилось! — сорвалась она на крик и попыталась схватить меня за руку.
Я резко выдернула руку и повернулась к ней всем корпусом, уже чувствуя, что больше не произнесу ни одного спокойного слова.
