К Татьяне Сергеевне Артём относился с подчёркнутым уважением и потому ни разу не позволил себе даже намёка на недовольство.
Первые дни после её переезда ещё можно было назвать сносными. Мама словно и правда пыталась доказать, что от неё в доме есть польза: когда мы возвращались с работы, на плите дожидался горячий суп, полы были вымыты, вещи разложены по местам. Но очень скоро в нашей маленькой, когда-то такой тёплой однокомнатной квартире стало что-то меняться. Не резко, не сразу — будто воздух постепенно густел, становился тяжёлым и липким.
Татьяна Сергеевна, прежде демонстративно обожавшая зятя, вдруг взялась за мои «воспитательные разговоры». Устраивала она их всегда в отсутствие Артёма и подавала исключительно как материнскую тревогу, заботу и желание уберечь меня от несчастья.
— Мариночка, Артём опять задерживается на своей подработке? — невзначай интересовалась мама, осторожно подливая мне чай. — С утра до ночи где-то пропадает, всё работает, работает… А толку? Денег, как я вижу, больше не становится. Ты бы пригляделась к нему, доченька. Мужчина молодой, здоровый, а стремления — ноль. Сидит на своём заводе за гроши и будто всем доволен. Вот у моей знакомой Натальи зять в тридцать лет уже на новой иномарке ездит, жену по курортам возит. А ты у меня красавица, умница, с дипломом, и должна ютиться в этой облезлой бабушкиной однушке, считая каждую гривну до зарплаты. Сердце за тебя болит. Не о такой жизни я мечтала для своей единственной дочери…
Сначала я пыталась отмахиваться шутками, переводила разговор на другую тему, иногда начинала горячо спорить и защищать мужа. Объясняла, что Артём старается ради нас двоих, что мы копим на просторное жильё и обязательно скоро переедем. Но мама лишь недоверчиво поджимала губы, качала головой и тяжело вздыхала, словно заранее знала, чем всё закончится.
Самым страшным оказалось то, что эти тихие, ласковые, ежедневные внушения действовали почти незаметно. Как яд, который попадает в организм по капле. Они медленно разъедали моё доверие к Артёму, хотя я сама долго не понимала, что со мной происходит. Я стала чаще срываться на нём, цепляться к мелочам. Пришёл после смены уставший и молчит? Значит, я тут же раздражалась: «Почему ты всё время такой мрачный? С тобой даже поговорить невозможно!» Забыл по дороге купить молоко? Я уже бросала: «Ну конечно, у тебя же в голове вообще ничего не держится!»
Артём не мог не заметить, что я изменилась. Он видел мою холодность, слышал в голосе постоянное недовольство, чувствовал, как я придираюсь буквально к каждому его движению. От этого он ещё сильнее уходил в себя. После изматывающих смен он теперь почти не заходил в комнату, чтобы лишний раз не сталкиваться с оценивающим, презрительным взглядом Татьяны Сергеевны. Молча проходил на душную кухню, ложился на свой жёсткий диванчик и отворачивался лицом к стене. В квартире поселилось глухое, давящее напряжение, от которого хотелось либо кричать, либо бежать.
Параллельно я начала замечать за матерью странности. Она почти не расставалась с телефоном. Постоянно кому-то звонила или принимала звонки, но говорила всегда шёпотом. То запиралась в ванной, то уходила на кухню, когда Артём был на работе. И стоило мне случайно появиться рядом, как она резко обрывала фразу, словно её поймали на чём-то постыдном. Лицо у неё бледнело, пальцы торопливо запихивали телефон в карман махрового халата, а на губах тут же появлялась вымученная, неестественная улыбка.
— Да это Оксана из соцзащиты звонила, — приторно поясняла она, делая вид, что ничего особенного не произошло. — Про праздничные выплаты болтали, вспоминали прошлое… Старые мы уже, вот и ностальгируем.
Правда открылась в пятницу вечером. Этот день, кажется, навсегда отпечатался у меня в памяти — до последней мелочи, до каждого звука.
На работе нас неожиданно отпустили раньше: начальство решило сократить день на три часа из-за приближающихся майских праздников. Артём ещё утром сказал, что задержится на заводе на вторую смену, потому что подвернулся хороший заказ. Домой я ехала почти счастливая. Всё раздражение, копившееся во мне неделями, вдруг куда-то исчезло. Мне захотелось сделать приятное и маме, и любимому мужу. Я зашла в супермаркет, набрала всяких вкусностей, клубнику, бутылку хорошего вина. По дороге представляла, как мы наконец сядем втроём за стол, спокойно поговорим, посмеёмся и развеем эту нелепую тяжесть, повисшую между нами.
До четвёртого этажа я поднималась тихо, стараясь не шуршать пакетами. Вставила ключ в замок, осторожно дважды провернула его и толкнула старую деревянную дверь. В прихожей было темно — свет никто не включил. Из-под плотно прикрытой кухонной двери тянулась узкая светлая полоска. Квартира будто затаилась. Тишину нарушал только мамин голос — взволнованный, слишком громкий и при этом какой-то непривычно резкий, жёсткий. Она снова разговаривала по телефону.
Я уже наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на сапоге, и хотела весело позвать: «Мам, привет, я сегодня раньше!» — но в этот момент отчётливо услышала имя моего младшего брата Максима.
Максим всегда был нашей семейной бедой и одновременно главным маминым любимцем, которого нельзя было трогать ни словом, ни взглядом. К двадцати семи годам он так и не задержался ни на одной работе. Вечно «искал себя», запускал какие-то сомнительные проекты, прогорал, занимал деньги у мутных людей, набирал микрозаймы и снова исчезал. Мама ради него была готова разбиться в лепёшку: отдавала ему всю пенсию до последней гривны, рыдала по ночам, но всё равно находила оправдание. «Максим у нас творческий, тонкий, ищущий человек, ему просто не везёт, а вокруг одни злые и завистливые!» — повторяла она при каждом удобном случае. Я давно перестала давать брату деньги, и именно из-за этого мы с матерью не раз ругались.
Я застыла в коридоре с одним сапогом в руке и даже дышать старалась тише, чтобы не наступить на предательски скрипучую половицу. Голос Татьяны Сергеевны, доносившийся из кухни, уже никак не вязался с образом деликатной, мягкой женщины.
