Мы с Сергеем прожили в браке немногим больше трёх лет, и всё это время мне казалось, что судьба вручила мне самый счастливый билет. Когда мы с подругами встречались где-нибудь в кафе и разговор неизбежно скатывался к семейной жизни, я часто чувствовала себя даже неловко. Девчонки одна за другой рассказывали, как их мужья ленятся, как свекрови вмешиваются в каждый шаг, как дома не прекращаются споры из-за денег, уборки и прочих бытовых мелочей. А мне, по сути, жаловаться было не на что. Я обычно сидела тихо, слушала их и в душе благодарила жизнь за то, что у меня всё иначе.
Сергей был человеком редкой душевной мягкости и при этом невероятно работящим. Про таких обычно говорят: сам никого не тронет, но ради близких землю перевернёт. Он не умел произносить красивые речи, не устраивал романтических жестов напоказ и не появлялся на пороге с огромными букетами просто так. Зато его забота ощущалась в каждом поступке. Стоило мне пожаловаться на головную боль, как он без лишних слов приносил лекарство и ставил рядом чашку тёплого чая. Если начинала капать раковина, Сергей не откладывал проблему на потом и не ждал неделями мастера, а после тяжёлой смены сам доставал инструменты и всё приводил в порядок.
Моя мама, Ирина Павловна, на фоне нашего спокойного семейного уклада тоже казалась человеком, который только добавляет гармонии. Она была интеллигентной женщиной, раньше преподавала в техникуме, держалась всегда сдержанно и деликатно. В наши с мужем отношения она не вмешивалась, нравоучениями не мучила, советами по хозяйству не засыпала. Наведывалась к нам редко, примерно раз в две недели, и почти всегда приносила свои домашние пироги, которые у неё действительно получались замечательно. Сергея она хвалила за хозяйственность и с доброй улыбкой повторяла: «Самое важное, дети, чтобы у вас между собой лад был. А всё остальное со временем устроится».
Жили мы тогда в моей однокомнатной квартире. Если говорить честно, жильё было более чем скромным: угловая однушка в старой пятиэтажке, да ещё и на окраине города. Но зато это была наша крыша над головой — без аренды, без ипотеки, без ежемесячного страха, что завтра придётся съезжать. Квартира досталась мне по завещанию от бабушки по маминой линии. Ремонт в ней давно просился основательный, мебель тоже была далеко не новой, но мы с Сергеем не унывали. У нас была цель, которая грела и вдохновляла: накопить на более просторное жильё. Мы мечтали о светлой двухкомнатной квартире в новостройке, в нормальном районе, желательно рядом с парком. Нам хотелось сначала встать на ноги, а уже потом спокойно задуматься о ребёнке.
Ради этой мечты Сергей буквально не вылезал с работы. Днём он трудился на основном производстве, а вечерами и по выходным соглашался почти на любую подработку, если только она попадалась. Я тоже не сидела без дела: на дому вела бухгалтерию для нескольких небольших фирм. Мы старались откладывать всё, что только удавалось. Каждая лишняя гривна, каждая заработанная тысяча аккуратно уходила на накопительный счёт. Наш будущий «квартирный фонд» рос медленно, но уверенно, и это очень поддерживало нас обоих. Сергей возвращался домой вымотанный, с усталым лицом и тёмными кругами под глазами, но стоило нам открыть банковское приложение и взглянуть на сумму, как он сразу чуть оживлялся и улыбался: «Ничего, Марина, ещё немного поднажмём — и переедем».
Но в начале апреля всё неожиданно пошло наперекосяк. День был самый обычный, вторник. Я сидела за компьютером, разбиралась с отчётами, когда зазвонил телефон. На экране высветилось мамино имя. Я ответила — и в ту же секунду услышала не слова, а громкие, надрывные рыдания. Ирина Павловна всхлипывала так, будто с ней случилось что-то страшное. Для неё это было совершенно несвойственно, поэтому я сразу испугалась.
— Мариночка, доченька, у меня беда! — кричала мама сквозь слёзы. — У нас в доме начался этот кошмарный капитальный ремонт! Рабочие приехали, всё разнесли, стояки меняют, трубы выдирают, стены долбят. Шум такой, что у меня уже голова раскалывается. Пыль столбом, дышать невозможно, кругом грязь, воду отключили! Я там просто не выдержу, у меня давление почти до двухсот подскочило!
Меня словно холодом окатило. Я принялась её успокаивать, спрашивала, что произошло подробнее и чем я могу помочь.
— Доченька, я бы и в гостиницу ушла, и квартиру посуточно сняла, но ты же сама понимаешь, какие сейчас цены, — жалобно протянула Ирина Павловна. — Моей пенсии даже на неделю не хватит. Может, я у вас поживу хоть месяц? Только пока этот ужас с трубами закончится. Обещаю, я буду совсем незаметной, мешать не стану, наоборот, готовить вам буду, помогать по дому. Я где угодно лягу, хоть на коврике у двери!
У меня сжалось сердце. Как можно было отказать родной матери, да ещё пожилой женщине, когда она оказалась в такой ситуации? Оставить её в разгромленной квартире, без воды, среди пыли и шума, я просто не могла. Поэтому почти сразу сказала, что мы, конечно, её заберём.
Вечером, когда Сергей вернулся домой, я завела с ним разговор. Муж выслушал меня и заметно помрачнел. Он долго ничего не отвечал, только устало тёр переносицу, будто пытался собраться с мыслями.
— Марин, ты ведь сама всё понимаешь, — наконец тихо произнёс он. — У нас всего одна комната. Куда мы все поместимся? У нас и так пространства почти нет, а личного вообще не останется. Я после двенадцатичасовой смены на заводе хочу хотя бы просто лечь и поспать в тишине.
Я стала его уговаривать почти горячо. Объясняла, что речь идёт всего о четырёх неделях, что мама у меня спокойная, воспитанная, сцен устраивать не будет. Повторяла, что это временно, что ей действительно некуда деваться, что мы не можем бросить её одну в таких условиях. Сергей любил меня слишком сильно и долго отказывать не умел. В конце концов он тяжело вздохнул и согласился.
Чтобы Ирине Павловне было удобнее, мы отдали ей нашу единственную нормальную кровать в комнате. А сам Сергей по-мужски, без лишних разговоров, перебрался ночевать на кухню. Там стоял старый раскладной диванчик — узкий, жёсткий и до невозможности неудобный. При его росте почти метр девяносто Сергей едва помещался на нём и спал, согнувшись чуть ли не пополам. По утрам он вставал разбитым, жаловался, что спина затекла, а шею ломит так, будто он всю ночь таскал тяжести. Но ради моего спокойствия он молча терпел все неудобства.
