Первые несколько дней нам ещё удавалось делать вид, будто всё в порядке. Ирина Павловна действительно изображала незаменимую помощницу: к вечеру на плите дымился суп, полы были вымыты, вещи лежали по местам. Я даже ловила себя на мысли, что, возможно, зря так переживала и всё как-нибудь наладится.
Но очень скоро воздух в нашей маленькой, когда-то такой родной однокомнатной квартире стал будто густеть. Не сразу, не резко — исподволь, липко, неприятно. Мама, прежде рассыпавшаяся в похвалах Сергею и называвшая его «золотым зятем», вдруг завела со мной свои особые разговоры. Выбирала она для них только те моменты, когда Сергея не было дома. И подавала всё так, будто это не упрёки и не науськивание, а самая настоящая материнская тревога за мою судьбу.
— Мариночка, а Сергей опять на своей подработке задержался? — спрашивала она вроде бы невзначай, подливая мне чай и внимательно следя за моим лицом. — Он у тебя всё работает да работает, дома почти не появляется, а толку-то? Денег больше не становится. Ты бы, доченька, пригляделась к нему получше. Мужик молодой, здоровый, а стремления никакого. Сидит на своём заводе за сущие копейки. У моей знакомой Ольги зять в тридцать лет уже на новой машине ездит, жену отдыхать возит. А ты у меня и красивая, и умная, и образование получила, а живёшь в этой потёртой бабушкиной однушке, каждую гривну считаешь. Сердце за тебя болит. Не о такой жизни я мечтала для своей единственной дочери.
Сначала я старалась не принимать её слова всерьёз. Отмахивалась, переводила разговор в шутку, иногда начинала горячо спорить. Объясняла, что Сергей вкалывает не ради себя, а ради нас двоих. Что мы откладываем на просторную квартиру. Что ещё немного — и всё изменится. Но Ирина Павловна лишь поджимала губы, качала головой и вздыхала так тяжело, будто уже заранее оплакивала мою загубленную жизнь.
Хуже всего было то, что эти разговоры действовали. Не сразу, не грубо, а как яд, который капают по капле. Каждый день она повторяла одно и то же разными словами, и мои собственные убеждения начали незаметно расшатываться. Я сама не поняла, в какой момент стала смотреть на мужа иначе. Он приходил после смены усталый и молчаливый — и я уже злилась: мол, почему с тобой невозможно поговорить, вечно ходишь мрачный. По дороге домой забыл купить молоко — я срывалась: конечно, тебе же ни до чего нет дела.
Сергей, разумеется, чувствовал эту перемену. Он видел, что я стала резче, холоднее, придирчивее. В моих словах всё чаще звучало недовольство, а в глазах — то самое сомнение, которого раньше между нами никогда не было. Муж ещё сильнее ушёл в себя. После тяжёлых смен он теперь почти не заходил в комнату, чтобы лишний раз не встретиться с оценивающим, презрительным взглядом Ирины Павловны. Молча проходил на кухню, укладывался на свой неудобный диванчик и отворачивался к стене. В квартире поселилось напряжение — глухое, вязкое, давящее.
Параллельно я начала замечать за матерью странности. Она почти не расставалась с телефоном. То и дело кому-то звонила или отвечала на звонки, говорила вполголоса, уходя то в ванную, то на кухню, пока Сергей был на работе. Если я вдруг заходила неожиданно, мама мгновенно замолкала, будто ей перерезали фразу. Лицо у неё бледнело, пальцы нервно сжимали мобильный, а потом она торопливо прятала его в карман своего махрового халата и натягивала улыбку.
— Да это Светлана из соцзащиты звонила, — сладким, неестественно ласковым тоном объясняла она. — Вспоминали старое, обсуждали какие-то выплаты к праздникам. Ничего интересного.
Правда открылась в пятницу вечером. Думаю, этот день я не забуду никогда — он врезался в память так отчётливо, будто всё произошло вчера.
На работе нас неожиданно отпустили раньше. Руководство решило сделать короткий день перед майскими праздниками, и весь отдел разошёлся почти на три часа до обычного времени. Сергей ещё утром сказал, что задержится на заводе на вторую смену: подвернулся выгодный заказ, от которого он не хотел отказываться. Домой я ехала в приподнятом настроении. Всё раздражение, копившееся во мне неделями, вдруг отступило. Мне захотелось исправить эту тяжёлую атмосферу, устроить маме и мужу маленький праздник.
По дороге я зашла в супермаркет. Набрала всяких вкусностей, купила клубнику, хорошее вино, какие-то деликатесы, которые мы обычно себе не позволяли. Представляла, как вечером мы втроём сядем за стол, спокойно поговорим, посмеёмся, и вся эта нелепая холодная война наконец закончится.
Я поднялась на четвёртый этаж осторожно, стараясь не шуршать пакетами. Вставила ключ в замок, медленно провернула его два раза и тихонько толкнула старую деревянную дверь. В прихожей было темно — свет никто не включал. Только из-под плотно прикрытой кухонной двери тянулась узкая светлая полоска. В квартире стояла такая тишина, что слышно было, как я дышу. И эту тишину прорезал голос моей матери.
Она снова говорила по телефону. Но говорила совсем не так, как обычно со мной. В её интонации не было ни усталой мягкости, ни показной нежности. Голос звучал громче, жёстче, напряжённее, будто мама не просила, а приказывала.
Я уже наклонилась, чтобы расстегнуть сапог, и хотела радостно позвать: «Мам, привет, я сегодня раньше!» — но в этот момент расслышала имя моего младшего брата. Алексея.
Алексей был нашей семейной бедой и одновременно маминым священным кумиром. В свои двадцать семь он так и не задержался ни на одной нормальной работе. Вечно «искал себя», запускал какие-то сомнительные проекты, прогорал, занимал деньги у мутных людей, набирал микрозаймы, а потом исчезал или приходил к матери с очередной трагедией. Ирина Павловна ради него была готова на всё: отдавала пенсию до последней гривны, плакала, унижалась, но неизменно находила оправдания.
— Алексей просто человек творческий, он ищет своё место, — повторяла она всякий раз. — Ему не везёт, а вокруг одни злые и завистливые люди.
Я давно отказалась его спасать. Не потому, что мне было жалко денег, а потому что поняла: сколько ни давай, всё уйдёт в пустоту. Из-за этого мы с матерью ссорились не раз. Она считала меня чёрствой и бессердечной, а я уже не могла смотреть, как взрослый мужчина живёт за её счёт и разрушает всё вокруг.
Услышав его имя, я застыла в коридоре. Один сапог был уже наполовину расстёгнут, пакеты тяжело оттягивали руку, но я боялась пошевелиться. Половица возле двери предательски скрипела, и я старалась не наступать на неё. Голос Ирины Павловны доносился с кухни отчётливо, и сейчас он совсем не походил на голос той мягкой, интеллигентной женщины, какой я привыкла её считать.
