Получалось почти семьсот тысяч. Без нескольких копеек — семьсот тысяч гривен. Именно столько вы мне должны, мама.
Мама молча сняла чайник и снова поставила его на конфорку, хотя вода ещё даже не успела закипеть. Делала всё осторожно, нарочито медленно, будто любое резкое движение могло расколоть кухню пополам.
— Виктория, не надо сейчас, — устало произнесла она. — У тебя всё нормально, ты сама себя обеспечиваешь. Алина слабее, ей труднее.
Алина слабее. Алина — девочка. В двадцать шесть лет. С мужем, с собственной семьёй, с решениями, которые она принимала без оглядки. Но в маминых глазах она всё равно оставалась маленькой девочкой, которую нужно прикрывать от ветра. А я была той, кто выдержит. Лошадью в упряжке: потянет, промолчит, не сломается.
В памяти всплыл мой прошлый день рождения. Мама тогда так и не пришла. Позвонила утром и сказала, что у «Алиночки опять мигрень» и ей нужно посидеть рядом. Мне исполнилось двадцать восемь. Я сидела в своей крошечной кухне, где между столом и плитой едва можно было развернуться, и ела торт одна. Одна тарелка. Одна свеча. Один человек за столом.
— Мам, я повторять не буду, — сказала я ровно. — Вы перевели мои деньги человеку, который за месяц до свадьбы меня бросил. Вы даже не позвонили. Не спросили. Не предупредили. Пока вы не вернёте хотя бы часть, я сюда больше не приду.
В этот момент в кухню зашёл отец. Именинник. Судя по лицу, последнюю фразу он услышал прекрасно. Он смотрел на меня долго и тяжело — так, словно это я явилась разрушить его праздник, а не они месяцами делали вид, что ничего не случилось.
— Виктория, довольно, — произнёс он глухо. — Это семейные накопления. Мы сами решаем, на что их тратить.
Мы. Они. Они решают. А я, выходит, к этому «мы» никогда и не относилась.
— Хорошо, — кивнула я. — Тогда своими деньгами я тоже буду распоряжаться сама.
Я поднялась, надела куртку. Торт так и остался стоять на столе, целый, с нетронутой глазурью.
В лифте я увидела себя в мутном зеркале: лицо почти белое, губы сжаты в тонкую линию, тёмные волосы стянуты в низкий узел. Слёз не было. Ни одной. И внутри тоже будто всё высохло.
Наутро в офисе я отправила заявку на внутренний конкурс. Открылась вакансия руководителя аналитического направления. Семь претендентов. Собеседование назначили через месяц.
Этот месяц я прожила на пяти часах сна. Вечерами собирала презентацию, ночью перепроверяла таблицы и цифры, утром в маршрутке слушала деловой английский в наушниках. Коллеги иногда останавливались у моего стола и спрашивали:
— Виктория, ты вообще жива?
Я отвечала:
— Более чем.
Должность досталась мне. Новый кабинет — на шестом этаже. В подчинении — два аналитика. Зарплата — ровно в два раза выше прежней. В тот же вечер я зашла в часовой магазин и купила себе часы: швейцарские, с узким металлическим браслетом, тяжёлые, холодные на коже. Первая по-настоящему дорогая вещь, которую я приобрела не потому, что «надо», не в подарок кому-то, не для семьи, а исключительно для себя.
Через неделю написала Алина. С незнакомого номера пришло короткое сообщение: «Не обижайся. Мы же сёстры. Давай увидимся и спокойно поговорим».
Я прочитала. Ответ не набрала. Просто заблокировала и этот номер тоже.
Алина появилась у меня на работе спустя год после того разговора на родительской кухне.
Не позвонила заранее, не предупредила, не спросила, удобно ли мне. Просто пришла на ресепшен и сказала охраннику:
— Я к Виктории. Я её сестра.
И её пропустили. Ну а как не пропустить сестру?
Я в тот момент сидела у себя в кабинете и разбирала квартальный отчёт — уже пятый за месяц. Дверь открылась без стука, и на пороге возникла Алина.
Сначала я даже не поняла, что это она. Её прежние ухоженные локоны, которые всегда лежали мягкой волной, были стянуты в тонкий хвост. Лак на ногтях облез, два ногтя вообще остались голыми. Под глазами залегли тёмные круги — не косметика, не тени из палетки, а настоящие следы бессонницы. Джинсы мятые. Куртка знакомая до боли: та самая, которую я отдала ей три года назад, когда купила себе новую. У молнии заедал замок. Я помнила этот замок.
— Привет, — сказала она и сразу опустилась в кресло для посетителей.
Без приглашения. Как всегда. В мою комнату, в мою жизнь, в моё личное пространство.
— Привет, — ответила я.
— У тебя тут красиво, — она обвела взглядом кабинет. — Свой кабинет.
Она рассматривала стены, стол, два монитора, полки с папками, окно, за которым виднелись парковка и кусок бульвара.
— Алина, я работаю, — напомнила я. — Что произошло?
И она заплакала. Не тихо и не сдержанно, а резко, некрасиво, как в детстве, когда хотела, чтобы мама немедленно пожалела её. Только мамы рядом не было. И жалости во мне тоже не нашлось.
Даниил пил. Каждый вечер — бутылка, иногда полторы. Автосервис почти не приносил денег: клиентов было мало, аренда составляла восемьдесят тысяч гривен в месяц, мастера увольнялись один за другим. Те восемьсот тысяч, которые дал отец, испарились за девять месяцев. Потом Даниил оформил кредит на двести тысяч. Следом ещё один — на сто пятьдесят. Потом взял микрозайм: пятьдесят тысяч под сорок процентов годовых.
Алина работала продавцом в магазине косметики. Получала тридцать восемь тысяч, из которых двадцать сразу уходили на его кредит. На еду, дорогу и телефон ей оставалось восемнадцать.
— Мне больше некуда идти, — всхлипнула она, вытирая нос рукавом.
Моим бывшим рукавом.
— А к мужу? — спросила я.
— Даниил меня не слышит. Всё повторяет, что скоро наладится. Что клиенты появятся. Что надо только потерпеть.
Я молчала. Просто ждала.
И тогда она произнесла фразу, после которой внутри меня что-то сухо щёлкнуло, будто выключили свет.
— Ты же одна, Вик. Тебе не понять, что это такое, когда от тебя зависит другой человек.
Мне не понять.
Четыре года я строила будущее с мужчиной, который в итоге выбрал мою сестру. Двести восемьдесят тысяч я потеряла на свадьбе, которой не было. Четыреста тысяч из семейных накоплений ушли ему же. Два года я почти не разговаривала с родителями. Двадцать лет слышала: «Будь умнее», «Не обижайся», «Ты сильная».
И мне, оказывается, не понять.
Металлический браслет часов больно врезался в кожу: я так сильно сжала запястье, что даже не сразу это заметила.
