— Алина, ты пришла просить денег?
— Нет! Я… мне просто нужен совет.
— Совет? Прекрасно. Ты обратилась по адресу. Ты же сама говорила, что он выбрал лучшую. Помнишь? Вот с лучшим теперь и разбирайся без меня.
Она застыла, будто не сразу поняла смысл сказанного. Губы чуть разомкнулись. Алина вообще не привыкла, что ей отказывают. Ни мама, ни отец никогда не умели сказать ей твёрдое «нет». И уж тем более она не ждала этого от меня — от Виктории, которая всю жизнь должна была быть выше, мудрее, терпеливее.
— Виктория, ты сейчас серьёзно?
— Более чем. В следующий раз попроси на ресепшене записать тебя на приём. А ещё лучше — предварительно позвони.
Я нажала кнопку внутренней связи.
— Мария, проводи посетительницу, пожалуйста.
Алина поднялась. В её взгляде на секунду мелькнуло сразу всё: обида, злость, растерянность, неверие. Она вышла из кабинета и даже дверь за собой не притворила. Мария тихо подошла и аккуратно закрыла её.
Я откинулась на спинку кресла. Сердце билось спокойно, почти размеренно. Ладони лежали на подлокотниках, пальцы не дрожали. А внутри не было ни боли, ни злорадства, ни облегчения. Только пустота. Такая, как в комнате, из которой вынесли всю мебель и оставили голые стены.
В тот же вечер позвонила мама.
— Алина к тебе приходила? Она рыдает. Говорит, ты её выставила.
— Я сказала ей записаться на приём. Это не одно и то же.
— Она же твоя сестра, Виктория!
— Она моя сестра, которая увела моего жениха, живёт за счёт денег моего отца и явилась ко мне на работу жаловаться, что ей тяжело. А ещё заявила, что мне этого не понять, потому что я одна. Мам, ты правда хочешь это обсуждать?
На другом конце повисла пауза. Я услышала, как мама переложила телефон из одной руки в другую.
— Алина разводится, — наконец произнесла она глухо.
— Не могу сказать, что удивлена.
— Виктория, помоги ей. Ты старшая.
Снова. Опять это слово. Старшая. Будь умнее. Уступи. Простить легче, чем ссориться. Двадцать лет одна и та же заезженная пластинка.
— Мам, Алине двадцать семь. Ей пора самой отвечать за свою жизнь.
— Ты стала бессердечной, — сказала мама.
Второй ярлык за три года. Сначала было: «Ты завидуешь». Теперь стало: «Ты бессердечная». Я ничего не ответила, просто завершила звонок и посмотрела в окно. Внизу город переливался вечерними огнями. На завтра было назначено собеседование на должность коммерческого директора. Три месяца подготовки. Сто двенадцать страниц стратегии.
Я задёрнула шторы, открыла ноутбук и создала новую страницу.
Сто тринадцатую.
Спустя два месяца меня утвердили коммерческим директором.
Теперь у меня был кабинет на девятом этаже. Панорамные окна от пола до потолка. Служебная машина — чёрный седан. Водитель Олег: бывший военный, немногословный, пунктуальный до минуты. В подчинении — три отдела и пятьдесят два сотрудника. Зарплата стала в четыре раза выше той, что была три года назад, когда я сидела одна на крошечной кухне в четыре квадратных метра и ела свадебный торт, оставшийся от несостоявшейся свадьбы.
За эти два месяца мама звонила четырнадцать раз. Я не подсчитывала специально, просто видела пропущенные вызовы. Четырнадцать звонков. Четыре голосовых сообщения. Два обычных.
Первое: «Алина развелась. Ей некуда идти. Вернулась к нам».
Второе: «Виктория, ты старшая. Помоги».
Алина написала мне три раза. Уже с третьего номера за последние три года. Первое сообщение было длинным, на несколько экранов: как ей плохо, как Даниил оставил после себя кредиты на четыреста тысяч, как она снова живёт у родителей в своей старой комнате, как ей стыдно. Второе оказалось короче: «Пожалуйста, позвони». Третье — совсем коротким: «Ты так и будешь молчать?»
Я молчала. Не из мести. Просто не знала, что можно ответить, чтобы это не было ложью.
Даниил появился в апреле.
Я вышла из бизнес-центра около шести вечера. Апрельское солнце било прямо в стеклянный фасад, крыльцо сверкало так ярко, что приходилось щуриться. Олег ждал возле машины — второй от угла, чёрный кузов, логотип компании на двери.
И тогда я увидела его.
Он стоял у входа. Куртка была явно не по погоде — тёмно-зелёная, осенняя. Джинсы протёрлись на коленях. Кроссовки покрывала грязь. Он сильно похудел: плечи, которые когда-то казались крепкими и широкими, теперь торчали под курткой, словно пустая вешалка. Лицо было землистым, усталым. На щеках — недельная щетина.
— Виктория, — сказал он.
Я остановилась. Машинально поправила часы на запястье, и тяжёлый браслет съехал к ладони.
— Даниил.
— Можно с тобой поговорить? Пять минут.
— Говори здесь.
Он быстро оглянулся по сторонам. Мимо проходили сотрудники: двое ребят из аналитического отдела кивнули мне. Заместитель по продажам задержал взгляд на Данииле, потом посмотрел на меня и едва заметно приподнял бровь. Я чуть качнула головой: всё нормально.
Даниил облизнул пересохшие губы. Он нервничал.
— Вик… мне нужна помощь. Пятьсот тысяч. Я верну. Через полгода. Максимум через год.
Пятьсот тысяч.
Я смотрела на него и видела человека, который четыре года засыпал рядом со мной, покупал тюльпаны на каждое восьмое марта и обещал построить для нас дом. Человека, который ушёл к моей младшей сестре и ни разу не позвонил. Ни чтобы извиниться, ни чтобы забрать свои вещи. Я два месяца складывала его футболки в пакет, а он так за ними и не приехал.
Передо мной стоял тот, кто взял у моего отца восемьсот тысяч и спустил их за девять месяцев. Тот самый человек теперь стоял у моего бизнес-центра в грязных кроссовках и просил у меня полмиллиона.
— Ты это серьёзно?
— У меня кредиты. Три. Общая сумма почти семьсот. Если до мая не закрою основной долг, подключатся коллекторы. Вик, я понимаю, что прошу много, но я знаю, что у тебя есть такая возможность.
