Платье было недорогим, зато добротным: плотный материал, спокойный прямой силуэт, подол чуть ниже колен. В нём я чувствовала себя свободно. И главное — в нём я оставалась собой. Не чужой родственницей на птичьих правах, не женщиной, которой позволили стоять рядом. Просто Мариной.
Тамара Ивановна подъехала к церкви на такси. На ней был бордовый жакет, брюки и, разумеется, золотые серьги — без них она будто не выходила из дома. Едва переступив порог, она окинула меня взглядом. Быстро, оценивающе, сверху вниз. Трёх секунд ей хватило, чтобы вынести приговор. Потом она повернулась к своей куме Галине и сказала:
— Платье видишь? Наверное, Алексей купил. Сама-то она бы себе такого не позволила.
Галина тихо фыркнула и прикрыла рот ладонью, будто её внезапно разобрал кашель. Но я поняла: это была не насмешка. Скорее неловкость. Ей стало стыдно слышать такое вслух.
Я стояла совсем рядом, в двух шагах, и не пропустила ни одного слова.
Только поправила ремешок сумки на плече. Внутри негромко звякнули ключи — три связки на одном кольце. Я всегда носила их с собой. Профессиональная привычка человека, который сдаёт жильё: запасные ключи от двух квартир и свои собственные.
В храме Тамара Ивановна моментально назначила себя главным человеком церемонии. Анастасию от купели она почти отодвинула плечом. Крёстной, Анастасиной подруге Виктории, коротко велела:
— Здесь стой. И не суетись.
Даже священнику она пыталась давать указания:
— Головку придержите ему, отец Виктор!
Батюшка лишь спокойно кивал. Видимо, за годы службы он насмотрелся на таких бабушек — уверенных, что без их руководства даже таинство не состоится как надо.
Когда Матвея достали из купели, Тамара Ивановна первой протянула руки. Перехватила младенца, прижала к себе и громко, так, чтобы услышали все в храме, объявила:
— Мой внук! Наша кровь!
Анастасия посмотрела на меня. Губы у неё побелели от сдержанного напряжения. Я едва заметно покачала головой: не сейчас. Не здесь. Не в церкви.
Я снова стерпела. Как терпела все эти двадцать два года. Только теперь внутри у меня было не то привычное глухое давление, к которому я уже почти привыкла. В этот раз чувство оказалось другим — резким, ясным, почти холодным. Так бывает, когда зуб ноет неделями, а потом вдруг понимаешь: всё, хватит прикладывать примочки, пора идти к врачу.
В ресторане столы к нашему приезду уже были накрыты. Салаты, мясная и сырная нарезка, напитки для детей, тарелки, бокалы — всё стояло на местах. Я проверила зал ещё утром: приехала к десяти, пока остальные находились в церкви. Переставила карточки с именами, передвинула вазу с тюльпанами ближе к середине стола, попросила официанта заменить стакан, который стоял криво. Пустяки, конечно. Но именно из таких пустяков потом и складывается ощущение праздника.
Тамара Ивановна вошла в зал и без малейшего сомнения заняла место во главе стола. Возражать никто не стал. Алексей услужливо отодвинул ей стул. Она осмотрела помещение, снисходительно кивнула и произнесла:
— Нормально. Алексей постарался.
Я устроилась напротив и положила сумку себе на колени.
Первый тост, конечно, взяла она. Поднялась, вскинула бокал и начала говорить. Голос у Тамары Ивановны был такой, что микрофон ей никогда не требовался: её, наверное, и в коридоре было слышно.
— Дорогие гости! Сегодня у нас большой день. Мой внук Матвей принял святое крещение. И отдельно я хочу сказать про моего Алексея. Он у меня молодец. Семье квартиру дал, всех поднял, всё на себе тащит. Не ноет, не жалуется. Весь в отца, в Виктора Павловича. Такой же работящий, настоящий кормилец.
Она сделала паузу и победно обвела взглядом гостей.
Человек двадцать сидели за столами. Родственники Алексея — тётя Анна, двоюродный брат Роман с женой. Родня Ильи — его мать и сестра. Подруги Анастасии. И две мои бывшие коллеги, Светлана и Наталья, с которыми мы когда-то работали в аудиторской фирме. Они прекрасно знали, сколько я зарабатываю. Знали и про квартиры. Светлана поймала мой взгляд и едва заметно подняла бровь.
— За Алексея! — торжественно закончила свекровь.
Все выпили. Я только коснулась губами бокала и поставила его обратно. Промолчала. Как молчала уже сотни раз до этого.
Алексей смотрел в тарелку. За двадцать два года он довёл это умение до совершенства: идеальная осанка человека, который не видит ничего, кроме еды перед собой.
Минут через тридцать поднялась Галина.
— За бабушку Тамару! — сказала она, держа бокал на весу. — За ту, что всех держит, обо всех переживает!
Тамара Ивановна расправила плечи и буквально расцвела. Золотые серьги качнулись возле щёк. Она благосклонно приняла тост, отпила, промокнула губы салфеткой и наклонилась к Галине. Но говорила она не шёпотом. Обычным своим голосом. Тем самым, который легко проходил через стены, через церковный свод и через два десятилетия моей жизни.
— Невестка у нас приживалка. Без нас бы с голоду пропала.
За столом стало тише. Не везде — на дальнем конце ещё продолжали переговариваться и смеяться. Но наша половина будто замерла. Анастасия застыла с вилкой на полпути ко рту. Илья опустил глаза. Виктория, крёстная, уткнулась в телефон так старательно, словно там решалась судьба мира. Светлана и Наталья обменялись коротким взглядом — одновременно, почти незаметно.
Алексей по-прежнему смотрел в тарелку.
Я сняла салфетку с колен и аккуратно положила её на стол. Медленно разгладила пальцами складку. Двадцать два года. Сотни визитов. Примерно два раза в месяц одно и то же слово — приживалка. При подругах. При Галине. При тёте Анне. При соседях на лестничной площадке. Даже однажды в магазине у дома, когда мы случайно столкнулись у кассы, и Тамара Ивановна громко сказала продавщице: «Это невестка. Без Алексея давно бы пропала».
Разве я пропала бы?
