Я отключила звонок и ещё несколько минут сидела неподвижно, перекатывая в пальцах зубчик чеснока. Потом поднялась и направилась к теплице — надо было закрыть её до дождя. Ненастье и правда подходило всё ближе: воздух словно налился тяжестью, западный край неба стал почти свинцовым, а сосновые макушки за участком зашептались тревожно и глухо.
Когда я защёлкивала дверь теплицы, мне вдруг пришло в голову: у каждого из нас в этой ситуации была своя правота. Алина, наверное, искренне считала, что устала, что заслужила тишину и отдых, а сама поездка за город уже была для неё усилием. Дмитрий оказался между мной и женой, пытаясь никого не задеть, всех примирить и как-то сгладить острые углы. А я всего лишь хотела ясности, честного разговора заранее и простого уважения к тому, что мой труд — это тоже труд, а не фон для чужого отдыха.
Три человека — три взгляда. И никто из нас не был злодеем. Просто одно и то же мы видели с разных сторон.
Первые капли застучали по крыше уже тогда, когда я успела вбежать в дом. Гроза разгулялась быстро и всерьёз: молнии вспыхивали одна за другой, гром бил так, что в шкафу тонко позвякивали чашки. Я сидела на кухне, грела ладони о кружку чая с сушёными прошлогодними яблоками и невольно думала о них. Что сейчас у Дмитрия с Алиной? Мирятся? Спорят? Или сидят молча в своей свеженькой отремонтированной квартире, каждый уткнувшись в свой телефон?
Я очень хотела, чтобы у них всё было хорошо. Честно хотела. Только не такой ценой, чтобы за их спокойствие расплачивалась я.
Примерно через две недели мне позвонила мать Алины — Татьяна Михайловна. Разговаривала она так свободно, будто мы с ней были давними приятельницами, а не женщинами, связанными лишь браком наших детей.
— Мне сказали, у вас там какое-то недоразумение случилось? — начала она без долгих вступлений.
— Я бы не называла это недоразумением, — ответила я. — Скорее, у нас оказались разные представления о поездке. Вот и всё.
— Вы уж не держите зла на Алиночку, — мягко произнесла она. — Она у нас ранимая, всё близко к сердцу принимает. Она ведь правда думала, что вы будете рады.
Я вздохнула и, немного помолчав, спросила:
— Татьяна Михайловна, скажите, вы на даче часто бываете? Огород у вас есть?
— У нас небольшой дом в коттеджном посёлке, — ответила она.
— А грядки вы сами когда-нибудь пололи?
На том конце повисла короткая пауза.
— Ну… у нас этим не занимаются. Есть ландшафтный специалист. Газон, туи, декоративные камни, альпийская горка. Огорода как такового нет.
— Вот именно в этом и разница, — сказала я без раздражения. — У меня не декоративный участок для красивых фотографий. У меня двенадцать соток земли, за которыми нужно ухаживать. И когда мне обещают помочь, а потом целый день лежат в шезлонгах и ждут, когда подадут шашлык, я начинаю чувствовать себя не хозяйкой, а обслуживающим персоналом. Ваша дочь этого не поняла. Я её не обвиняю. Но и делать вид, будто ничего не произошло, тоже не собираюсь.
Татьяна Михайловна некоторое время молчала.
— Я её мать, — сказала она наконец. — Конечно, я всегда буду на её стороне. Но вас я услышала.
На этом разговор и закончился. Я не питала иллюзий, что она вдруг станет меня защищать или полностью согласится. Но мне было важно, чтобы хотя бы ещё один человек услышал мою версию. Не пересказанную через обиды, а мою собственную.
Следующие выходные я собиралась провести без гостей. Только я, дом и работа, которой накопилось с избытком. Нужно было окучить картошку, подкормить кабачки, а ещё наконец-то разобрать сарай, куда я весь июнь в спешке складывала тяпки, лейки, секаторы и всякую мелочь. Планов хватало с утра до вечера.
В субботу около девяти, когда солнце уже начинало припекать по-настоящему, за воротами послышался знакомый звук двигателя. Я вышла к калитке. У забора стояла машина Дмитрия.
Он выбрался из салона один.
— Привет, мам.
— Привет, — сказала я. — А Алина?
— Дома осталась. Всё ещё сердится.
— Ясно.
Он подошёл к багажнику, открыл его и достал оттуда рабочие перчатки.
— Я приехал помочь. Говори, с чего начать.
Я посмотрела на него и вдруг увидела сразу всё: моего мальчика и взрослого мужчину одновременно. Ему двадцать шесть. Он женат. Платит ипотеку. Живёт своей жизнью. А сейчас стоит передо мной с перчатками в руках и ждёт моего распоряжения, как когда-то в детстве ждал, куда поставить ведёрко с песком.
— Почини калитку, — сказала я. — Скрипит ещё с прошлого лета.
Он чуть улыбнулся.
— Сделаю.
И пошёл к сараю за инструментом.
Я осталась у дорожки и наблюдала, как он достаёт шуруповёрт, перебирает свёрла, подходит к калитке, внимательно рассматривает петли. В груди было странное чувство — будто радость и грусть смешались в одно.
Потому что я понимала: тот неприятный разговор не был финалом. Скорее, началом чего-то нового. Им ещё придётся осознать, что семья — это не только любовь, визиты и слова, но и ответственность. Что дача — не гостиница с бесплатной едой и обслуживанием. Что мать — не удобная функция, не вечная кухня, не запасной аэродром, а живой человек. Со своими планами, своей усталостью, своими желаниями и своей работой.
И что если произносишь слово «помочь», то за ним должно стоять действие. А не просто приезд и присутствие.
Дмитрий подкрутил последний шуруп, несколько раз открыл и закрыл калитку. Та теперь двигалась легко, без прежнего жалобного скрипа.
— Ну как? — спросил он, обернувшись ко мне.
— Отлично, — ответила я. — Пойдём, чаю налью.
Мы устроились на веранде. Пили чай со смородиновым листом, ели пирог, испечённый накануне. Разговаривали немного и всё больше о простом. О том, что картошка в этом году пошла хорошая. О том, что у Дмитрия на работе снова затеяли реорганизацию, и пока никто не понимает, чем это закончится. О том, что у Алины в салоне появилась новая клиентка — местная блогерша, капризная до невозможности, зато платит щедро.
О той ссоре мы не говорили. И я не стала возвращать разговор назад. Мне показалось, Дмитрий всё понял. Насколько глубоко — это уже покажет время.
Уехал он около четырёх. От обеда отказался: сказал, что вечером они с Алиной идут к её родителям, а до этого нужно ещё заехать в магазин. Я всё равно собрала ему сумку: огурцы с грядки, молодую картошку, пучок зелени и банку прошлогодних маринованных помидоров.
— Алине привет передавай, — сказала я у машины.
— Передам, — он наклонился и поцеловал меня в щёку. — Спасибо, мам.
Машина выехала за ворота и вскоре исчезла за поворотом. Пыль на этот раз осела на политую клубнику, а во мне не поднялось ни злости, ни горечи. Осталась только усталость — ровная, честная, приятная, какая бывает после сделанной работы.
Я вернулась в дом и открыла ноутбук. В почте висело напоминание от руководителя: завтра утром созвон по новому договору с перевозчиком. Я открыла документ и быстро пробежалась глазами по разделам. Всё было расписано ясно: обязанности сторон, сроки выполнения, ответственность за нарушения.
Никаких туманных «мы же хотели как лучше» и «мы просто приехали составить тебе компанию».
Я закрыла ноутбук и вышла на крыльцо. Солнце медленно опускалось за сосны. В траве стрекотали сверчки. Где-то у соседей лениво тявкала собака. Мой участок остывал после жаркого дня и дышал вечерней прохладой.
Я была у себя дома. Одна. И мне было спокойно.
