Минут через десять они уже выносили сумки. Дмитрий молча сложил шезлонги в багажник, дверца хлопнула слишком резко. Мангал так и остался посреди двора — с серыми, ещё не до конца прогоревшими углями. Шампуры валялись прямо в золе. Я стояла на крыльце и просто наблюдала, не делая ни шага им навстречу.
Машина выкатилась за ворота, колёса подняли сухую пыль, и та медленно легла на грядку с клубникой.
Я вернулась в дом. Сначала занялась посудой. В раковине ещё с вечера стояли тарелки, кружки, ножи, а после их завтрака прибавилась новая гора. Я мыла всё долго, без спешки, будто вместе с жиром и засохшими крошками смывала с себя этот неприятный осадок. Потом вышла во двор, подошла к мангалу, собрала шампуры, оттерла решётку. Оставшееся мясо сложила в пакет и убрала в холодильник. Угли залила водой, они зашипели, выпустили горьковатый пар и погасли окончательно.
После этого я опустилась на лавку под вишней и долго смотрела, как садится солнце. Вот тебе и компания. Приехали, называется, чтобы я не скучала.
Если бы кто-нибудь объяснил им, что компания — это не два пластиковых шезлонга, брошенных на траву. Не колонка, из которой музыка орёт так, что даже сверчков не слышно. Не полная раковина грязной посуды, оставленной с видом: «Ну мы же отдыхать приехали». Компания — это когда рядом с тобой человек не только присутствует, но и участвует. Делает что-то вместе с тобой. Пусть без разговоров. Пусть каждый занимается своим делом, но рядом, по-человечески.
Отец мой, которого уже пятнадцать лет как нет, часто повторял: «Хочешь узнать, что за человек перед тобой, — поставь его рядом на землю работать». И ведь был прав. На земле быстро всё становится видно. Один приезжает помочь, а другой — полежать на чужом участке под солнцем и ещё считать, что хозяевам повезло от его визита.
На следующее утро мне позвонила двоюродная сестра, Марина.
— Ты там что натворила? — спросила она без приветствия. Голос у неё был натянутый.
— В смысле?
— Алина своей матери звонила. Говорит, ты их чуть ли не выставила. Они, мол, к тебе по-доброму, со всей душой, а ты не оценила.
Я несколько секунд молчала, глядя в окно на грядки.
— А про то, что они обещали помочь с огородом, она упомянула?
— Ой, ну какая теперь разница, кто там что обещал, — вздохнула Марина. — Всё-таки родные люди.
Родные люди. Слово короткое, а сколько им можно прикрыть. Не убрал за собой — родня же. Не сдержал обещание — ну свои же. Приехал пожить за чужой счёт, поесть, полежать, оставить после себя беспорядок — что такого, мы же родные. А ты, раз тоже родня, молчи, терпи, улыбайся и не порть никому настроение.
Объяснять Марине я ничего не стала. Только сказала:
— Пусть говорят, как хотят.
Я закончила разговор и пошла на участок. Осот, который я не успела добить в субботу, за эти два дня снова поднялся — сочный, наглый, зелёный, будто специально назло. Я взяла тяпку и начала срубать его у самой земли. Такая работа хорошо прочищает мозги: удар, ещё удар, корень наружу, земля осыпалась — и мысли постепенно становятся ровнее.
Там, среди грядок, я многое для себя разложила по полочкам. Дмитрий у меня не плохой. Он просто запутался. Ему хочется быть хорошим мужем, хочется, чтобы Алине было удобно, спокойно, приятно. Но где-то по дороге он перестал замечать меня как живого человека. Для него я стала чем-то вроде постоянной функции: мама, которая примет, накроет стол, не обидится, всё поймёт. У мамы есть дача — значит, там можно передохнуть. Мама и так целыми днями в огороде — ей, наверное, всё равно.
Да и Алина, если честно, не главный виновник. Она просто такая, какая есть. Её, видно, иначе учили. Для неё дача — это место, где загорают, едят шашлык и отдыхают от города, а грядки — странное увлечение женщин постарше, которым почему-то нравится возиться в земле. Она не злая. Она действительно не понимает. В её представлении «помочь» — это приехать, посидеть рядом, составить компанию. А то, что для меня это совсем другое, стало для неё неприятной неожиданностью.
Я вытащила из земли особенно крепкий корень осота, стряхнула с него комья и подумала: через неделю надо будет позвонить Дмитрию. Не на эмоциях. Спокойно. И поговорить с ним наедине, без Алины. Потому что обида — обидой, но сына я терять не собиралась.
Однако и подстраиваться, проглатывая всё подряд, больше не хотела. Достаточно.
Вечером я открыла ноутбук и зашла в рабочую почту. Там уже висели пять новых писем. Три договора нужно было посмотреть и согласовать, ещё один акт сверки ждал проверки. Я углубилась в цифры, формулировки, приложения, сроки и подпункты. И неожиданно почувствовала почти облегчение. В работе всё было яснее: есть условия, есть обязательства, есть ответственность. Не выполнил пункт — договор можно расторгнуть. Без семейных обид, без пересказов третьим лицам, без вечного: «Мы же хотели как лучше».
Жаль только, что с людьми такие правила не всегда действуют.
Когда за окнами стало совсем темно, я вышла на крыльцо. Щёлкнула выключателем фонаря над дверью — обычный датчик движения, старый уже, иногда помаргивает, давно пора поменять. Над садом рассыпались звёзды. В городе такого не увидишь, там небо всегда как будто пыльное. В траве стрекотали сверчки. Воздух пах прогретой за день зеленью и чуть-чуть — дымом от погашенного мангала.
Я оглядела свой участок: ровные грядки, подвязанные томаты, смородиновые кусты, вишню у забора. И очень чётко поняла: это всё моё. Я сама это подняла, посадила, вырастила, сохранила. Я за это отвечаю. И никому не позволю превращать мой дом в бесплатный пансионат с питанием и обслуживанием.
Дмитрий позвонил сам. Не через неделю, как я собиралась, а уже на четвёртый день, в четверг вечером. Я сидела на веранде и чистила чеснок после выкопки. Пальцы пахли резко, терпко, до щипка в коже.
— Мам, — сказал он тихо, и по голосу сразу было слышно: виноват. — Можно поговорить?
— Говори.
Он помялся, будто я могла видеть, как он переступает с ноги на ногу.
— Ты это… прости нас. Я понимаю, что получилось некрасиво. Мы правда как-то не подумали.
Я не ответила. Пусть договаривает.
— Алина обиделась, — продолжил он. — Говорит, что ты нас не любишь.
— Дмитрий, — сказала я ровно. — Тебя я люблю. Но мне неприятно, когда меня обманывают. Ты сказал: приедем помогать. Если бы сразу сказал: «Мам, мы хотим просто отдохнуть, можно?» — я бы всё восприняла иначе. Не строила бы планы, не ждала бы помощи, не готовилась бы, как к рабочим выходным. Разницу чувствуешь?
Он тяжело выдохнул в трубку.
— Чувствую. Я хотел, чтобы всем было хорошо. Думал, тебе приятно, что мы рядом. И Алине хотелось, чтобы она к тебе привыкла.
— Ко мне можно привыкать и без хитростей, — я положила очищенную головку чеснока на край миски. — Ты уже взрослый мужчина. У тебя семья, ипотека, ремонт, свои заботы. Я всё это понимаю. Но и я не пустое место. У меня тоже работа, дела, усталость и чувства. Я не одинокая старушка, которой достаточно, чтобы кто-то молча посидел рядом на участке.
— Я понял, мам, — сказал Дмитрий. — Я ей объясню.
— Не надо никому ничего объяснять. Просто в следующий раз, если захотите приехать, говори честно. Отдыхать — значит отдыхать. Помогать — значит помогать. Но я не хочу быть прислугой в собственном доме.
— Ты не прислуга.
— Тогда и ведите себя так, чтобы я ею себя не чувствовала.
Мы оба замолчали. Где-то далеко, за лесом, глухо прокатился гром. К ночи обещали грозу, и я вспомнила, что надо бы убрать инструмент под навес.
— Я люблю тебя, мам, — негромко сказал Дмитрий.
— Я знаю, — ответила я. — Я тебя тоже.
