Тогда я заговорил об автошколе — и снова услышал отказ: разобьёшься, останешься инвалидом, зачем тебе это нужно. В двадцать я собрался перевестись на другой факультет, но и тут мать нашла причину: там, по её словам, сплошная блатная компания, начнёшь пить, пропадёшь.
Каждый её запрет тянул за собой одно и то же: несколько дней ледяного молчания, слёзы, тяжёлые вздохи и неизменные фразы вроде: «Я ведь тебе добра желаю» или «Потом ещё благодарить будешь». Благодарности от меня она так и не дождалась. Зато я сам долгие годы не умел произнести себе простое «да».
До тридцати четырёх.
Мы вернулись в комнату. Я опять поднялся на стремянку, дотянулся до торчащих проводов, аккуратно зачистил концы и подключил временную люстру — без плафона, самый обычный патрон на шнуре, лишь бы было освещение, пока мы возимся с ремонтом. Анастасия нажала на старый выключатель: клавиши на нём уже не было, только торчал маленький пластиковый язычок. Лампочка вспыхнула.
— Горит, — сказала Анастасия.
— Горит, — повторил я.
Сесть было некуда — стульев мы ещё не привезли, — поэтому устроились прямо на полу. Из пакета достали бутерброды с колбасой, которые Анастасия приготовила утром. Чай налили из термоса: горячий, сладкий, пахнущий домом. Я смотрел на голые бетонные стены, на инструменты, сваленные в углу, на её кроссовки с отклеившейся подошвой, которые она всё собиралась отнести в мастерскую и никак не доходила, и вдруг понял: я действительно дома.
На следующий день я поехал к родителям. Один, без Анастасии.
Отец открыл дверь. Несколько секунд молча смотрел на меня, потом кивнул и отступил в сторону.
— Заходи.
Я прошёл в прихожую, снял обувь. Мать была на кухне. Перед ней стояла чашка чая и маленькая вазочка с сушками. Когда я вошёл, она даже головы не повернула.
— Привет, мам.
Ответа не последовало.
Я сел напротив, достал телефон и открыл фотографии.
— Посмотри. Это коридор, здесь сделаем встроенный шкаф. Вот кухня: плита уже на месте, газ подключили. Это комната, окна выходят на восток, утром там будет солнце. А это спальня — небольшая, но нам двоим хватит.
Я перелистывал снимки, а она упорно смотрела куда-то в сторону. Но я заметил, как её взгляд всё равно скользнул к экрану.
— Плинтусы пока не ставили, — продолжал я спокойно. — Обои успели поклеить только в коридоре, в комнатах ещё бетон. Но к свадьбе должны справиться. Анастасия выбрала светлые, бежевые. Я хотел серые, но она сказала, что серый — это как в офисе.
Мать по-прежнему молчала. Я открыл следующую фотографию.
— А это вид из окна. Видишь, внизу площадка для детей. Деревья посадили, липы. Пройдёт пару лет — всё зазеленеет.
— Липы — хорошо, — негромко произнёс отец у меня за спиной.
Мать резко взглянула на него, но ничего не сказала.
Я заблокировал телефон и убрал его в карман.
— Мам, я приехал не ругаться. Просто хочу, чтобы вы с папой знали: у нас теперь будет своя квартира. Не съёмная. Наша. С ремонтом, который мы делаем своими руками. С плитой, которую выбрали сами. С жизнью, которую тоже строим сами. И без вас этого бы не было — вы меня вырастили, приучили работать. За это спасибо.
Мать взяла сушку, покрутила её между пальцами, потом положила обратно в вазочку.
— А жить нас теперь ты будешь учить? — спросила она.
— Нет. Я не собираюсь никого учить. Я только прошу дать мне возможность жить своей жизнью.
Она долго не отвечала. Минута прошла, может, две. Потом мать произнесла:
— Ты хоть понимаешь, как мне теперь перед людьми? Соседи спрашивают: ну что, ваш женился? А я не знаю, что говорить. Свадьбы нормальной нет, квартира какая-то в Покровском, невесту никто толком не видел.
— Мам, приходите на роспись. Двадцатого, в пятницу, к двенадцати. ЗАГС на Центральной. Мы будем рады.
Снова пауза. Она взяла чашку и сделала глоток.
— Подумаем, — сказала наконец.
Для меня это уже было больше, чем я мог рассчитывать.
Отец вышел проводить меня до двери. В прихожей он неловко похлопал меня по плечу, будто сам смутился этого жеста.
— Квартира ничего, — сказал он тихо. — Светлая. Я фотографии видел.
— Спасибо, пап.
— Мать отойдёт. Не принимай близко. Она всё ещё думает, что ты маленький.
— Я понимаю.
Он кивнул и закрыл дверь.
Я спустился вниз, сел в машину, завёл мотор, но сразу не поехал. Несколько минут смотрел на окна родительской квартиры на шестом этаже. За занавесками, наверное, стояла мать и глядела во двор. Я не стал махать. Просто включил передачу и выехал со двора.
Впереди ждали ремонт, работа, ЗАГС и целая жизнь, в которой решения наконец принадлежали мне. Без разрешений. Без одобрительных кивков. Без вечного оглядывания на чужое мнение.
Мне тридцать четыре года. Я купил квартиру. Я женюсь на женщине, которую люблю. И это больше не подлежит обсуждению.
— — —
Мать позвонила через три дня. Сама. Это была пятница, как обычно, только звонок раздался не в восемь вечера, а в семь — на час раньше её привычного расписания.
— Я тут подумала, — начала она. — У нас есть покрывало. Шерстяное, ещё от бабушки осталось. Добротное, тёплое. Вам пригодится. Привезти?
— Привези, — ответил я.
— И отцу скажи, пусть соберёт инструменты, какие не жалко. У него гаечных ключей полно, отвёртки есть.
— У меня есть отвёртки, мам.
— У тебя китайские. А у отца старые, ещё нормальные, сталь хорошая. Не перебивай.
— Ладно.
Она помолчала. Потом заговорила уже иначе — мягче, тише:
— Ты это… Анастасии скажи. Что я тогда не со зла. Про ногти. Просто ляпнула, не подумав.
— Скажу.
— И адрес пришли. Мы в субботу заедем. Посмотрим.
— Приезжайте.
Я отключил звонок и повернулся к Анастасии. Она сидела на коробках с посудой и разбирала кастрюли.
— Приедут? — спросила она.
— Приедут.
— С покрывалом?
— С покрывалом. И с отвёртками.
Анастасия улыбнулась. Я забрал у неё кастрюлю и поставил на полку. Полка висела криво, её явно нужно было перевешивать, но этим можно было заняться завтра. А сегодня мы просто сидели на коробках, пили чай из термоса и молча смотрели, как в наших окнах отражается закат.
На подоконнике лежали ключи от квартиры. Два комплекта. Один — мой. Второй — Анастасии.
Третьего не будет.
