Мать словно поставила перед собой задачу заметить любую мелочь. То майонеза, по её мнению, оказалось слишком много. То торт вызвал недовольство: почему покупной, а не испечённый своими руками. То столовые приборы лежали не так, как она привыкла. То вдруг выяснилось, что Анастасия не попросила у неё «правильный» рецепт оливье.
Позднее, когда Анастасия стояла у раковины и перемывала тарелки, мать вошла на кухню и заговорила с ней почти назидательно:
— Видно, что ты стараешься. Но я-то своего сына знаю лучше. Ему нужна такая жена, у которой в доме всё будет как надо. А у тебя… — она посмотрела на её руки, — ногти коротко подстрижены, лака нет. За собой не ухаживаешь. Мужчины ведь глазами любят, ты это понимаешь?
Обратно мы ехали молча. Анастасия плакала, отвернувшись к окну, а я сжимал руль и вдруг отчётливо понял: если сейчас промолчу, если снова сделаю вид, что ничего особенного не произошло, я её потеряю. Не потому, что она не выдержит как слабый человек. А потому, что подобное давление невозможно терпеть бесконечно.
Уже на следующий день я отправился в банк и оформил заявку на ипотеку. Сам. Не позвонив родителям. Не спрашивая совета. Не ожидая разрешения.
Спустя три недели банк одобрил нужную сумму. Я начал смотреть квартиры. Ездил после работы, чаще вечером, иногда вместе с Анастасией. Мы объехали семь или восемь адресов, прежде чем наткнулись на эту двухкомнатную квартиру в Покровском. Дом был относительно новый: его сдали пару лет назад, фундамент уже успел осесть, зато стены стояли без трещин. Я осматривал помещение так, как привык на работе: проверял стояки, разводку, вентиляцию, оконную фурнитуру, углы, откосы.
Анастасия тогда рассмеялась:
— Ты будто объект принимаешь.
А я и правда принимал. Только впервые в жизни это был объект, который принадлежал мне не по служебной обязанности, а по-настоящему.
Сделку оформили без проволочек. Я взял неделю за свой счёт, написав в заявлении стандартное «по семейным обстоятельствам». За два дня мы перевезли вещи. Сами, без грузчиков и родственников. На моей старой иномарке, за четыре ходки. Анастасия складывала всё по коробкам, я таскал мебель и пакеты. Помощи я ни у кого не просил.
Мы ещё не успели толком разложить вещи, когда позвонила мать.
И вот я стоял на стремянке, держа в одной руке телефон, и слушал, как она по пунктам перечисляет все опасности, которые, по её мнению, обязательно должны были случиться из-за покупки квартиры без её участия.
— Ты хотя бы выяснил, кто там раньше был собственником? — допытывалась она. — А если всплывут какие-нибудь проблемы? Долги по коммуналке? Судебные истории? Ты проверял документы?
— Проверял, мам. Я этим каждый день на работе занимаюсь.
— А ремонт? Ты хоть представляешь, сколько сейчас стоит нормальный ремонт? У тебя есть деньги на бригаду? Или ты опять всё сам собрался делать?
— Сам.
— Ну разумеется, — с горечью усмехнулась она. — Как всегда, сам. А потом начнёшь звонить и жаловаться, что больше не можешь. И нам с отцом придётся бросать свои дела и ехать тебя спасать.
— Я не стану звонить.
— В смысле не станешь? А кто тебе поможет, если не мы? Эта твоя архитекторша? Да она, наверное, и гвоздь в стену забить не сумеет. Опыта у неё кот наплакал.
— Мам, Анастасия сейчас рядом. Телефон на громкой связи.
На том конце повисла пауза.
Потом мать заговорила уже тише:
— Я никого обижать не собиралась. Я просто волнуюсь. Ты мой сын. Я тебя родила, вырастила. Я имею право знать, где ты живёшь и с кем.
Я слез со стремянки и вышел на балкон. Пятый этаж. Перед глазами — промзона, которую мать наверняка уже успела представить источником ядовитых выбросов. На деле там находились складской комплекс и автобаза. Трубы низкие, ветер обычно дул в другую сторону. Я и это проверил.
— Мам, — сказал я спокойно. — Я люблю тебя. И папу люблю. Но мне тридцать четыре. Я больше не могу спрашивать позволения на каждый шаг. Вы не выбираете за меня, как мне жить. Можете дать совет, если я его попрошу. Но решение всё равно остаётся за мной.
— Ты просто ставишь нас перед фактом, — ответила она. — Будто мы тебе посторонние люди.
— Я от вас не отказываюсь. Я просто начинаю жить своей жизнью.
— Своей жизнью, — повторила она с нажимом. — Ну живи. Живи, раз такой взрослый. Только когда она тебя бросит — не приходи. Когда в квартире трубу прорвёт — сам разбирайся. Когда с работы выгонят — сам ищи новую. Без нас.
— Мам, я одиннадцать лет чиню трубы. На работе. И увольнять меня никто не собирается, я начальник отдела. Анастасия меня не бросит. Мы уже подали заявление.
После этих слов в трубке стало совсем тихо. Я слышал лишь приглушённый звук телевизора у них в комнате — как раз пошла какая-то реклама.
— Заявление, — наконец произнесла мать почти без голоса. — В загс?
— Да. Через месяц распишемся. Без банкета и торжественной части. Просто поставим подписи и вернёмся домой.
— Без торжественной части, — снова повторила она. — Даже нормальной свадьбы не будет. Ты хоть понимаешь, что люди скажут? Сын Петровых женился тайком, будто ему стыдно.
— Мне безразлично, что скажут люди.
— Конечно. Теперь тебе всё безразлично.
Отец что-то негромко пробормотал рядом, но мать тут же шикнула на него. Потом тяжело вздохнула — протяжно, со свистом, словно из проколотого колеса выходил воздух.
— Ладно, — сказала она. — Живи как знаешь. Мы своё мнение высказали. А дальше поступай как хочешь. Только потом не говори, что тебя не предупреждали.
Она сбросила звонок.
Я ещё какое-то время стоял на балконе. Во дворе мальчишка лет десяти пытался подтянуться на турнике: подпрыгивал, срывался, опять пробовал. На скамейке неподалёку сидела пожилая женщина и читала книгу. Самый обычный двор. Самый обычный вечер.
Анастасия вышла ко мне и остановилась рядом.
— Ну как? — спросила она.
— Обиделась, — ответил я. — Очень сильно.
— Отойдёт?
— Не знаю. Может, да. Может, нет. Но это уже её решение, не моё.
Анастасия осторожно взяла меня под руку. Пальцы у неё были холодные: на сквозняке она всегда быстро мёрзла.
— А ты как? — тихо спросила она.
Я задумался. Внутри было странное ощущение: пустота и покой одновременно. Как после сильной грозы, когда гром уже ушёл, молнии погасли, а с крыши ещё падают редкие капли. Не было ни радости, ни победного чувства. Я не наслаждался тем, что «отстоял своё». Просто впервые ясно понял: страх отступил.
Когда мне было тринадцать, я хотел записаться в секцию бокса. Мать сразу запретила: мол, ударят по голове, останешься дурачком. В шестнадцать история повторилась.
