Анастасия ещё издалека поняла: Дмитрий приехал вовсе не за ней. Автомобиль она узнала сразу, но муж не ждал у крыльца с букетом и не стоял возле входа, где обычно фотографировались счастливые семьи. Он топтался у распахнутого багажника и старательно изображал, будто ищет там что-то крайне нужное.
Других женщин встречали с цветами, воздушными шарами, растроганными бабушками в платках и растерянными молодыми отцами, которые от волнения не знали, куда деть руки. А у ног Анастасии спустя минуту оказались две клетчатые сумки и крупный серый пакет, перетянутый скотчем так туго, словно его собирались отправлять через полстраны.
Младенец спал у неё на руках, укутанный в белый конверт. После операции стоять было тяжело: низ живота отзывался тянущей болью на любое движение, плечи ныли от бессонных ночей и усталости. Но Анастасия всё равно держалась прямо. Сейчас ей хотелось лишь одного — сесть в машину, доехать домой, уложить сына в кроватку, которую они вместе с отцом собирали заранее, и запереть дверь от чужих советов, распоряжений и чужого присутствия.
Дмитрий опустил вторую сумку прямо на мокрый асфальт. Когда её угол попал в грязную лужу, он даже не нагнулся, чтобы поднять.
— Что это значит? — тихо спросила Анастасия.
Он избегал её взгляда. На нём была та самая коричневая куртка, купленная ему матерью. Дмитрий её терпеть не мог, но надевал всякий раз, когда Валентина Сергеевна приезжала «посмотреть, как вы тут справляетесь без старших».
— Настя, давай без истерик, — произнёс он с заранее заготовленной усталостью в голосе. — Только спокойно. Ты только из роддома, ребёнок на руках.
— Тогда говори сразу. Что это за сумки?
Он захлопнул багажник, выпрямился и наконец повернулся к ней. Лицо у Дмитрия было упрямым, но глаза метались — так бывало всегда, когда он произносил не свои слова, а выученную чужую речь.
— Мама считает, что первое время вам с малышом лучше пожить у твоего отца. У него частный дом, воздух нормальный, места больше. А у нас квартира тесная, слышимость ужасная. Ребёнок начнёт плакать, мама с её давлением этого не выдержит.
Анастасия несколько секунд молчала. За спиной кто-то радостно смеялся — мужчина поздравлял жену, принимал из её рук свёрток, суетился, неловко, но счастливо. Этот смех ударил больнее, чем слова Дмитрия. У кого-то выписка была настоящей выпиской — с радостью, объятиями, цветами. А у неё — стоянка, мокрый асфальт, сумки в грязи и муж, который боялся посмотреть в глаза.
— То есть твоя мать не выдержит моего ребёнка в моей же квартире?
— Не надо всё переворачивать, — поморщился Дмитрий. — Квартира общая. И мама мне не чужой человек.
— А я, значит, чужая.
Он недовольно дёрнул щекой, будто она нарочно превращала простую ситуацию в драму.
— Ты сильная, Настя. Ты справишься. Отец тебя, конечно, примет, он всегда за тебя стеной. А мне нужно работать. Я не могу разрываться между вами. Мама пока поживёт у нас, наведёт порядок, а потом уже всё обсудим.
— У нас? — переспросила Анастасия, медленно вглядываясь в него. — Ты уже говоришь «у нас» про себя и свою мать?
Дмитрий резко отвернулся к дороге.
— Ключи можешь не доставать. Замок заменили. Мама боится, что ты ночью приедешь и устроишь скандал. Ей нельзя переживать.
Сын беспокойно шевельнулся, сморщил крошечное личико, и Анастасия машинально прижала его к себе крепче. Она думала, что сейчас заплачет. Но слёз не было. Внутри стало сухо, пусто и глухо, будто из комнаты вынесли всю мебель и оставили только голые стены. Даже обида словно задержалась где-то далеко и ещё не успела догнать происходящее.
— Дмитрий, — сказала она очень ровно. — Ты сейчас бросаешь жену после роддома у входа. С вещами. И вместе с ней — собственного сына.
— Не дави на меня ребёнком.
— Я его держу. Давишь ты.
Он резко повёл плечом и открыл водительскую дверь.
— Если нужно, я вызову тебе такси. Только не устраивай позор на людях. Мама сказала, с тобой иначе нельзя. Надо жёстче, а то ты опять всё под себя подомнёшь.
Анастасия опустила взгляд на сумки. Сверху торчала её тёплая кофта, впихнутая вперемешку с детскими пелёнками и рабочими папками. Валентина Сергеевна не собирала вещи — она их выметала. Так вытряхивают из ящика ненужный хлам, чтобы освободить место для своего.
— Она ошиблась, — произнесла Анастасия.
Дмитрий уже сел за руль, но стекло было опущено, и он услышал.
— В чём?
— Со мной не нужно было жёстче. Со мной нужно было честно.
Он открыл рот, будто собирался возразить, но передумал. Машина рванула с места слишком резко, заднее колесо задело край лужи, и грязные брызги осели на сером пакете. Через минуту автомобиль скрылся из виду.
Медсестра, стоявшая у входа, сделала к Анастасии шаг, потом замерла. Наверное, не знала, дозволено ли подходить к чужому унижению, когда оно ещё не остыло и лежит на виду у всех.
— Вам помочь? Может, кого-нибудь вызвать? — осторожно спросила она.
— Да, — ответила Анастасия. — Только не мужа.
Она достала телефон и набрала отца. Виктор Михайлович ответил почти сразу, бодро, будто весь день сидел рядом с аппаратом и ждал именно этого звонка.
— Ну что, выписали моего внука?
— Выписали, папа.
