— Ты видел, что он сейчас устроил?
— Видел.
— И?.. Ты собираешься что-то сказать?
Дмитрий устало провёл ладонью по лицу.
— Екатерина, ну что я могу? Он же мой брат. Единственный. Мама просила, чтобы мы не ругались.
Свекровь, Татьяна, — это вообще отдельная история. После каждого нашего семейного ужина она обязательно звонила. Не мне, конечно, а Дмитрию. И разговор всегда был один и тот же: «Андрюша переживает. Не задевай брата. Ему и без того тяжело после развода». Прошло уже семь лет, но Андрей всё ещё числился человеком, которому «тяжело после развода».
Я пыталась разговаривать с ним напрямую. Два раза.
В первый раз это случилось весной две тысячи двадцать первого. Я набрала его номер и спокойно сказала:
— Андрей, мне неприятно, когда ты начинаешь обсуждать мою готовку при гостях. Если тебе что-то не по вкусу, скажи мне наедине, я приму к сведению.
Он рассмеялся прямо в трубку.
— Екатерина, да не принимай близко к сердцу. Я просто называю вещи своими именами. А если тебя это задевает, значит, ты и сама понимаешь, что готовишь так себе.
Во второй раз я решила поговорить уже лично. Это было примерно через год. Андрей пришёл раньше остальных, и я, пока мы были одни, попросила:
— Давай договоримся: ты не комментируешь еду за столом при людях. Хорошо?
Он посмотрел на меня снисходительно, будто я капризный ребёнок, которому нужно подыграть.
— Ладно, ладно. Не буду.
В тот же вечер он три раза повторил, что курица пересушена.
После этого я больше не предпринимала попыток. Просто готовила, сжимала зубы и ждала момента, когда он наконец уйдёт, чтобы можно было нормально выдохнуть.
Почему я всё это терпела? Потому что любила мужа. Потому что Дмитрий после каждого такого ужина брал меня за руку и тихо говорил: «Спасибо тебе. Ты самая лучшая. Не слушай его». Потому что ссора с деверем — это уже семейный конфликт, а после девятнадцати лет брака семья для меня всё ещё значила больше, чем задетая гордость.
Но даже у самого большого терпения есть край.
Новый год с две тысячи двадцать пятого на две тысячи двадцать шестой. Тридцать первое декабря. Готовку я начала ещё двадцать девятого: заливное, три разных салата, утка с яблоками, два пирога. Дмитрий помогал как мог — чистил картошку, мыл посуду. Даже принёс мне цветы и поставил их на кухонный стол. Тюльпаны. Мои любимые.
К десяти вечера собрались гости. Тётя Марина, двоюродная сестра Дмитрия Виктория с мужем и, разумеется, Андрей. Один. Как обычно.
За стол мы сели без пятнадцати двенадцать. Я разложила по тарелкам заливное, вынула из духовки утку. Запах стоял такой, что, казалось, им пропиталась вся квартира. Виктория восхищённо сказала:
— Екатерина, это просто невероятно.
Её муж уже потянулся за вторым куском.
Андрей молчал минут пять. Я даже успела наивно подумать: может, сегодня пронесёт? Всё-таки Новый год.
Не пронесло.
— Дим, — Андрей поднял бокал, но ни с кем не чокнулся, — ты ещё и деньги на это тратишь? На утку, которая жуётся как резина? Я тебе нормальный ресторан подберу. Дешевле выйдет, чем содержать дома повара, который готовить не умеет.
За столом стало так тихо, будто все разом перестали дышать. По телевизору как раз начали бить куранты. А я стояла с тарелкой пирога в руках.
— Андрей, — произнесла я, стараясь, чтобы голос не сорвался, — сегодня Новый год. Пожалуйста.
— А что я такого сказал? Правду. На правду не обижаются.
Дмитрий поднял бокал.
— Давайте за Новый год, — хрипло сказал он. — Просто за Новый год.
Все выпили. Я поставила пирог на стол и опустилась на стул. Руки у меня не дрожали — я их почти не чувствовала. К тому моменту за плечами было пять лет молчания, и каждый раз я уговаривала себя: в следующий раз стерплю, в следующий раз не отреагирую, в следующий раз будет проще.
Проще не становилось.
После полуночи, когда все вышли на балкон смотреть салюты, я осталась на кухне. Собирала грязную посуду. Виктория вошла почти бесшумно, на цыпочках.
— Екатерина, — тихо спросила она, — почему ты позволяешь ему так с собой обращаться?
— Потому что он брат моего мужа.
— И что? Это не даёт ему права.
— Я знаю.
— Тогда скажи ему.
— Говорила. Дважды. Бесполезно.
Виктория покачала головой и вышла обратно. Я домыла тарелки, протёрла стол и села на табурет. В прихожей кто-то смеялся, за окном гремели фейерверки. А я сидела и думала: ещё один Новый год. Ещё одна порция его «правды». И снова Дмитрий промолчал.
В этот момент муж заглянул на кухню.
— Екатерина, пойдём к нам. Ты чего здесь одна?
— Дим, мне нужно тебе кое-что сказать.
— Что случилось?
— Если он ещё раз. Хоть один раз. Я больше молчать не стану. Я предупреждаю заранее.
Дмитрий помолчал, потом коротко кивнул.
— Хорошо. Я с ним поговорю.
Он не поговорил.
Май две тысячи двадцать шестого. Суббота. Накануне, в пятницу вечером, Дмитрий позвонил мне и буднично сообщил:
— Завтра Андрей зайдёт. Ещё Кирилл с Ольгой. И тётя Марина. Обычный ужин, ничего особенного.
«Ничего особенного» в переводе на нормальный язык означало четыре блюда, пять часов у плиты и примерно тысячу четыреста гривен на продукты. В восемь утра я уже была на ногах. Поехала на рынок за бараньей лопаткой — Дмитрий её очень любит. Взяла зелень, овощи, сыр для пирога. Домой вернулась ближе к одиннадцати. И до шести вечера ни разу толком не присела.
Я приготовила баранину, тушённую с черносливом, пирог с сыром и шпинатом, салат с авокадо и креветками, а ещё тёплые булочки с чесночным маслом, которые впервые пекла по новому рецепту.
