Масло мгновенно зашипело, начало стрелять во все стороны и расползаться жирными каплями по плите. Андрей схватил лопатку и попытался поддеть яйца, будто собирался их аккуратно перевернуть. Но желтки сразу расплылись, белок разорвался клочьями, и в сковороде получилось что-то бесформенное — не то омлет, не то размазанная каша.
Кухню заволокло гарью. Андрей ткнул пальцем в кнопку вытяжки, только промахнулся: вместо вентилятора включил лампочку. Дым лениво поднимался вверх и собирался под потолком.
Минут через семь он перенёс сковородку на стол. Внутри лежала коричневатая масса, в которой виднелись кусочки скорлупы и белели комки так и не растаявшего масла. Про соль он, конечно, не вспомнил.
Ни один человек за столом не потянулся к еде.
— Ну что, — произнесла я, глядя на всех по очереди, — кто первый? Андрей ведь точно знает, как правильно.
Тётя Марина неловко кашлянула. Кирилл уткнулся в телефон так, будто там внезапно решалась его судьба. Ольга принялась рассматривать маникюр. Дмитрий сидел каменный, только на скулах у него ходили желваки.
Андрей остался возле плиты. Фартук так и валялся на столе, куда я его заранее положила. Пальцы у него блестели от масла, на рубашке расплылось жёлтое пятно. Он не садился. И ни на кого не поднимал глаз.
Тишина повисла над столом. Минуту. Может, чуть дольше.
— Ладно, — наконец сказал Андрей. Совсем негромко, без привычной уверенности. — Ладно.
Он подошёл к мойке, быстро ополоснул руки, вытер их бумажным полотенцем. Потом вернулся, снял со спинки стула куртку и направился к выходу.
Входная дверь резко хлопнула.
Я осталась сидеть за пустым столом. Свечи всё ещё горели. Скатерть сияла чистотой — ни единого пятна, я же успела всё убрать. На стене тикали часы. Где-то за окном нетерпеливо просигналила машина.
Тётя Марина осторожно накрыла моей запястье ладонью.
— Екатерина, — тихо сказала она.
Я не ответила. Просто сидела ровно, с прямой спиной и расправленными плечами. И впервые за семь лет мне не хотелось сжиматься и сутулиться за этим столом.
Через несколько минут я поднялась, принесла из кухни блюда и снова расставила их перед гостями. Баранина ещё оставалась горячей. Пирог был тёплый. Булочки — мягкие внутри, с тонкой хрустящей корочкой.
Первым за вилку взялся Кирилл. Потом Ольга. Тётя Марина отрезала себе кусок пирога и ела молча, не поднимая глаз.
Все ели тихо. Без разговоров. Без попыток обсудить случившееся. Ольга один раз взглянула на меня, но тут же отвела глаза.
Дмитрий к еде не притронулся. Перед ним стояла полная тарелка, а он только крутил в руках салфетку.
— Екатерина, — сказал он уже после того, как гости оделись и разошлись, — зачем ты так поступила?
— А зачем ты молчал все эти семь лет?
Ответа не последовало. Он ушёл в спальню. Посуду я мыла одна, в полной тишине. Из-за стены донёсся скрип кровати — Дмитрий лёг, не дожидаясь меня. Горячая вода бежала по пальцам, и я вдруг заметила, что улыбаюсь. Впервые после ужина с Андреем я не считала минуты до того момента, когда он наконец уйдёт.
Правда, улыбка быстро исчезла. Дмитрий так и не вышел ко мне и за весь вечер больше не произнёс ни слова. Это молчание было новым. Не таким, как прежде. Тяжёлым.
Минуло три недели.
Андрей не звонил и на пороге больше не появлялся. Дмитрий ездил к нему сам — два раза. Возвращался молчаливым, ужинал и уходил к телевизору.
Свекровь Татьяна позвонила на четвёртый день. Не мне — Дмитрию. Но через стену я слышала почти всё.
— Как она посмела? При всех! Опозорила Андрея! Он мне каждый вечер звонит, говорит, что больше ноги в ваш дом не поставит. Дима, ты мужчина или кто? Поставь жену на место!
Дмитрий что-то ответил вполголоса, я не разобрала. Потом вышел в коридор.
— Мама сказала, что ты опозорила семью, — сообщил он.
— А когда Андрей сорок три раза унижал меня при гостях, это семью не позорило?
Он снова промолчал. Как всегда.
Через неделю я случайно встретила Ольгу в торговом центре. Она сама подошла ко мне.
— Екатерина, я давно хотела сказать… Ты правильно сделала. Кирилл потом всю дорогу домой повторял, что Андрей давно это заслужил.
— А почему вы все эти годы молчали за столом?
Ольга беспомощно пожала плечами.
— Думали: не наша семья, не нам вмешиваться.
Тётя Марина позвонила ещё через неделю. Говорила коротко, без лишних вступлений.
— Екатерина, я двадцать лет молчала, потому что Андрей всё-таки внучатый племянник. Неудобно было. Но ты поступила верно. Только Дмитрию сейчас тяжело. Он между двух огней. Ты ведь понимаешь?
Я понимаю. Дмитрий ходит мрачный. Он не ругается, нет. Но и фразы «ты была права» я от него не услышала. Спать ложится первым. По утрам уходит на работу, даже не завтракая. Между нами будто поставили стеклянную стену: вроде всё видно, а дотронуться невозможно.
Про Андрея мне передали, что он рассказывает знакомым, будто я «истеричка» и «выгнала его из-за стола». О сорока трёх ужинах, где он меня оскорблял, он, разумеется, не говорит. И о тарелке, которую demonstratively отодвинул при гостях, тоже молчит.
А я продолжаю готовить каждый день. Для себя и для Дмитрия. Накрываю, ставлю тарелку, сажусь напротив и спокойно ем. Никто больше не бросает мне: «невкусно», «как в столовой», «зачем только женился». В доме тихо. Просто тихо.
Только Дмитрий ест молча. И глаз не поднимает.
Гости всё видели. Семь лет молчали. А стоило мне ответить — виноватой оказалась я?
