Ещё она между делом сообщила, что у Ольги лицо какое-то измученное — мол, «тебе бы собой заняться, дорогая», — а заодно намекнула, что ремонт в квартире уже не мешало бы освежить. Виктория тут же соглашалась с матерью и, будто невзначай, добавляла свою колкую фразу.
Андрей всё это слышал. Формально он не грубил, не повышал голос, не говорил ничего обидного. Он просто сидел за столом и не сделал ровным счётом ничего: не вступился за жену, не одёрнул ни мать, ни сестру, даже не поднялся, чтобы помочь Ольге на кухне.
После их отъезда той ночью Ольга ещё долго стояла у мойки, отмывая тарелки и кастрюли. В гостиной работал телевизор, Андрей устроился перед экраном так, словно вечер прошёл вполне обычно. Потом он заглянул на кухню, бросил короткое: «Очень вкусно было», — и спокойно ушёл спать.
Вот тогда внутри у неё что-то тихо сдвинулось с места.
В пятницу Ольга решила поговорить снова.
— Андрей, я правда говорю серьёзно. Я ещё одного такого вечера не выдержу. Твоя мама и Виктория…
— Да нормальные они женщины, — перебил он почти сразу. — Это ты всё слишком близко к сердцу принимаешь.
— Я слишком близко принимаю?
— Ну да. Мама к тебе вообще хорошо относится. Она же переживает, что ты такая уставшая ходишь.
Ольга молча смотрела на него. Долго смотрела. Ей казалось, что он сейчас сам услышит, как это прозвучало. Но Андрей выдержал её взгляд, а потом, уже чуть мягче, продолжил:
— Оль, ну приедут они, посидим немного. Я помогу, если надо. Ты же вкусно готовишь. Маме нравится твоя еда.
«Ты вкусно готовишь». «Маме нравится».
И снова всё свелось не к ней, не к её усталости, не к её словам, а к тому, чтобы всем было удобно и сытно.
— Если они приедут вдвоём, я уйду из дома, — спокойно повторила Ольга.
— Хорошо, хорошо, — отозвался Андрей таким тоном, каким обычно закрывают пустяковый разговор.
В субботу утром он отправился за продуктами. Вернулся с пакетами: мясо, овощи, сметана, творог для запеканки. Он прекрасно помнил, что его мать любит творожную запеканку. Довольный собой, выложил покупки на стол и сказал:
— Телятина хорошая попалась. Сделаешь жаркое?
Ольга посмотрела на мясо, потом на него.
— Ты сейчас серьёзно?
— А что?
— Андрей. Я ведь сказала: если они обе приедут, меня здесь не будет.
Он вскинул ладони, будто пытался её успокоить, хотя в жесте уже чувствовалось раздражение.
— Оль, ну сколько можно? Люди в гости собираются. Нормальные взрослые люди. Зачем ты устраиваешь этот спектакль?
— Это не спектакль.
— А что тогда? — в его голосе прорезалась резкость. — Ты хочешь, чтобы я позвонил матери и сказал: не приезжай? Это моя мама, Ольга. Или ты добиваешься, чтобы я выбирал между вами?
— Я хочу, чтобы ты хоть раз услышал то, что я тебе говорю.
Он замолчал. Несколько секунд стоял, глядя на неё, потом взял со стола кошелёк и произнёс:
— Жаркое из телятины. Пожалуйста.
После этого он ушёл в гостиную.
Ольга осталась возле стола. Смотрела на кусок телятины минуту, другую. Затем развернулась, подошла к шкафу в прихожей и достала с верхней полки синюю дорожную сумку.
Собиралась она спокойно, почти деловито. Положила джинсы, свитер, бельё, косметичку. Нашла зарядку от телефона. Добавила книгу, которую читала уже третью неделю и всё никак не могла закончить: каждый раз находилось что-то важнее её собственного отдыха.
Андрей появился на пороге спальни, когда сумка была заполнена наполовину. Сначала он просто наблюдал, будто не верил происходящему. Потом сказал с той интонацией, с какой взрослые ловят ребёнка на глупой проделке:
— Ты что, правда собираешься уйти?
— Правда.
— Ольга, — голос его стал жёстче. — Ты понимаешь, что это уже перебор? Мама завтра приедет. Гости будут. Ты здесь хозяйка.
— Я устала быть хозяйкой, — ответила она. — Три года каждые выходные я хозяйка. Стою у плиты, пока все сидят за столом. Слушаю замечания про пыльные шторы. Молчу, когда меня спрашивают, почему у нас до сих пор нет детей. Я больше не могу.
— Так поговорила бы со мной нормально!
— Я говорила, Андрей.
— Когда?
Ольга застегнула молнию на сумке.
— Вчера. Позавчера. В марте, после их отъезда, когда я мыла посуду, а ты сказал: «Всё было вкусно», — и лёг спать. Я говорила тебе.
Он стоял неподвижно. Лицо у него дрогнуло, и на мгновение в нём мелькнула растерянность.
