— Устала? — Виктория коротко, почти насмешливо фыркнула. — Интересно, от чего именно? В квартире всего двое, на работе — полдня. И всё равно устала.
— Я не знаю, — тихо сказал Андрей.
— Вот именно, что не знаешь, — вмешалась Тамара Сергеевна. — Потому что ты слишком уступчивый. Всю жизнь таким был. На тебе можно ездить, а ты промолчишь и ещё виноватым себя почувствуешь. Ольга это давно поняла.
Андрей потянулся к чашке, но тут же поставил её обратно. Потом снова взял, будто не знал, куда деть руки.
Перед глазами всплывала синяя дорожная сумка у двери. Как Ольга неторопливо закрывала молнию — без истерики, без дрожащих губ, без привычных объяснений. Спокойно. Почти буднично. Тогда именно это спокойствие кольнуло его сильнее всего. И теперь оно возвращалось — тяжёлым, мутным ощущением, которому он никак не мог подобрать имя.
Ольга закончила читать только к одиннадцати вечера. Она сидела на родительском диване, закутавшись в плед. Мать уже уснула, а отец в соседней комнате негромко смотрел новости.
Телефон она всё же взяла в руки — один раз, просто проверить. От Андрея пришло несколько сообщений. Первые были резкими: «Ты серьёзно?» и «Возвращайся домой». Третье оказалось другим: «Мама интересуется, всё ли у тебя в порядке». Ольга прочитала эту фразу раз, потом ещё и ещё. Ответа у неё не нашлось.
Позже позвонила Алина — давняя подруга со времён учёбы. Виделись они нечасто, но связь почему-то не терялась.
— Ты где сейчас? — спросила Алина, и по её интонации Ольга поняла: та уже о чём-то догадывается.
— У мамы с папой.
— Поругались?
— Нет. Я просто уехала.
На другом конце повисла пауза.
— Честно? Давно пора было.
— Ты ведь не знаешь всего.
— Достаточно знаю, — спокойно ответила Алина. — Последние три года ты выглядишь так, будто еле держишься, но упорно убеждаешь всех, что справляешься.
Ольга лежала, глядя в потолок.
— Алина… Я правда не понимаю, что мне теперь делать.
— Понимаешь, — сказала подруга. — Просто страшно признаться самой себе.
После разговора Ольга ещё долго не могла уснуть. Она смотрела вверх, на знакомый с детства потолок. За окном ровно и глухо шумел город — привычно, почти успокаивающе. Вот тонкая трещина возле карниза, которую отец годами собирался заделать. Вот старый абажур с желтоватыми пятнами.
Раньше ей казалось, что она вымоталась из-за отдельных мелочей. Из-за готовки. Из-за раковины, полной тарелок. Из-за замечаний свекрови о занавесках. Но теперь, лёжа на старом диване в родительской квартире, Ольга вдруг ясно поняла: дело было не в этом. Она устала от чувства, что её мнение ничего не значит. Что её можно выслушать — и тут же забыть. Что любую боль можно перечеркнуть одной фразой: «Ты всё слишком близко принимаешь».
Три года.
Она снова взяла телефон, открыла заметки и набрала несколько коротких строк. Потом перечитала их. Палец завис над экраном, но удалить написанное она не смогла.
Утром, когда мама помешивала кашу на плите, а отец сидел за столом с газетой, Ольга произнесла то, к чему шла всю ночь:
— Мам. Пап. Мне нужно вам кое-что сказать.
Они оба посмотрели на неё. Мать — испуганно и внимательно. Отец — молча, серьёзно, не отводя глаз.
— Я буду подавать на развод.
В кухне стало так тихо, что эта фраза будто осела в воздухе и осталась между ними.
Мама отставила кастрюлю, подошла и обняла Ольгу со спины. Без слов. Просто крепко. Отец некоторое время смотрел на скатерть, затем поднял голову.
— Ты всё обдумала?
— Всю ночь думала.
— Хорошо, — сказал он.
И больше ничего не добавил.
И вот это спокойное «хорошо» — без упрёков, без советов потерпеть, без осторожного «может, ещё помиритесь» — окончательно разрушило то последнее, что внутри неё ещё держалось. Ольга заплакала тихо, почти беззвучно, уткнувшись в мамино плечо. Плакала о трёх прожитых годах, о телятине, которую так и не стала готовить, о синей сумке, всё это время лежавшей на верхней полке и словно дожидавшейся своего часа.
И, наверное, ещё о том, что это была не точка.
Это было начало.
За окном тянулось серое ноябрьское утро. Город шумел, как обычно. Жизнь продолжалась — уже другая, новая, незнакомая, но теперь точно принадлежавшая только ей.
