Игорь в такие минуты будто отдалялся от неё на шаг. Не сердился, не повышал голос — просто смотрел с тихим недоумением, словно Алина внезапно сказала или сделала нечто невозможное, недопустимое для его картины мира.
Поэтому мать онa старалась не задевать.
До определённого момента.
Мысль уехать появилась у Алины не как план, а как единственный способ выдохнуть. Она долго крутила её в голове, представляла разговор с Игорем, заранее понимала: легко не будет. Муж в целом не боялся перемен, но только пока они не касались сложившегося порядка. А порядок за этот год уже пустил корни: кастрюля борща от Тамары Сергеевны в холодильнике, её советы с самого утра, её незаметная, но крепкая власть над их общей повседневностью.
Выход нашёлся неожиданно.
В начале мая Алине позвонила её мама и сообщила, что собирается на всё лето уехать на дачу — почти до конца августа. Квартира останется пустой, так почему бы Алине с Игорем не пожить там? Заодно присмотрят, цветы польют, жильё не будет простаивать.
Алина согласилась сразу. Даже не сделала вид, что ей нужно подумать. Голос у неё стал таким живым, что мама потом с улыбкой сказала: никогда ещё не слышала, чтобы дочь так искренне радовалась обязанности поливать фиалки.
Игорь новость принял без особой радости, но и спорить не стал. Только пожал плечами: лето — это лето, не навсегда же. Тамара Сергеевна ничего не сказала. И это молчание прозвучало куда выразительнее любых слов, потому что её тишина почти никогда не означала согласия.
Переехали они в последних числах мая. Алина разложила вещи, нашла каждой мелочи место, приготовила ужин и впервые за много месяцев вдруг поняла, что может дышать свободно. Не осторожно, не вполсилы, а нормально — полной грудью, как прежде.
Это ощущение продержалось три дня.
На четвёртый позвонила Тамара Сергеевна. Сказала, что хочет заехать: проведать их, посмотреть, как они там устроились.
Она появилась с большой сумкой. Внутри оказались банка домашнего варенья, какая-то рассада для подоконника и твёрдая уверенность, что без её участия молодые непременно всё сделают неправильно. Алину она оглядела так, будто пришла оценивать чужое съёмное жильё и решала, достойно ли оно своих денег.
— У вас тут дует, — произнесла Тамара Сергеевна, остановившись возле окна. — Надо уплотнить.
— Это мамино окно, — спокойно ответила Алина. — Её всё устраивает.
— Твоей мамы сейчас нет, а живёте здесь вы. Я Игорю скажу, пусть посмотрит.
Алина промолчала.
После этого приезды стали привычными. Сперва раз в неделю — Алина убеждала себя, что это можно выдержать. Потом визиты участились. Тамара Сергеевна приходила и сразу начинала заниматься тем, что умела лучше всего: замечать, что здесь нужно улучшить, там переставить, а вот это вообще переделать. В квартире чужой матери всё это выглядело особенно нелепо. Она трогала вещи, перекладывала их по своему усмотрению, комментировала, как стоит посуда. Однажды сняла со стены небольшую мамину картину — недорогую, но очень любимую — и заявила, что на этом месте куда уместнее было бы зеркало.
— В прихожей темно, — объяснила она. — Зеркало хоть свет отражало бы.
— Эта картина нравится маме, — ровно сказала Алина.
— Мама на даче.
Эта фраза быстро превратилась у Тамары Сергеевны в универсальное оправдание. Раз хозяйки нет рядом, значит, можно распоряжаться.
Игорь будто одновременно замечал происходящее и не замечал. Он любил мать, любил жену, и эти два чувства, сталкиваясь, делали его беспомощно слепым. Когда Алина пыталась говорить — мягко, без упрёков, подбирая слова, — он выслушивал, кивал, а потом неизменно отвечал: «Она ведь не со зла. Просто привыкла». И в его взгляде снова появлялось то самое почти детское недоумение, которое Алина уже научилась распознавать.
Со временем она перестала объяснять.
Вместо этого начала думать дальше. О лете. Об августе. О том дне, когда мама вернётся с дачи, а им с Игорем, по идее, придётся снова ехать к Тамаре Сергеевне. Или не ехать.
Ипотека. Слово, которое Игорь терпеть не мог. Он считал её кабалой: зачем платить банку, если жильё уже есть? У матери есть квартира. У матери для сына всегда найдётся место.
Вот именно это и было самым страшным.
День, после которого всё изменилось, ничем не выделялся. Обычный июльский вторник. Стоял тяжёлый, знойный день.
