Так бывает, когда резко меняется давление и в висках начинает тянуть тупой болью. А может, я просто слишком хорошо выучила его привычки. Четвёртая рюмка. Налитое кровью лицо. Узкие, прищуренные глаза.
— Я Артёму всё время твержу: ты мужчина, значит, обязан, — Дмитрий Сергеевич медленно повёл взглядом по столу, задерживаясь почти на каждом. — А жена твоя… ну что жена?
Он выдержал паузу. Нарочитую, привычную, как у человека, который десятилетиями руководил цехом и привык, что его слушают, не перебивая.
— Приживалка она, Артём. Прости уж, скажу при всех. Села тебе на шею, а ты тянешь. Вот в наше время женщины работали! И на завод ходили, и в контору, и в поле. А эта…
Договорить он не успел. Не потому, что одумался. Просто в комнате разом стало тихо.
По-настоящему тихо. Тётя Нина застыла с вилкой возле губ и перестала жевать. Станислав осторожно опустил рюмку на скатерть. Алексей уткнулся в тарелку так, будто внезапно обнаружил там что-то крайне важное. Свекровь выглянула из кухни и замерла в проёме, с кухонным полотенцем в руках.
Двадцать пар глаз упёрлись в меня.
По спине скользнул липкий холод — от лопаток к пояснице. Рубашка под жакетом неприятно прилипла к телу. Меня бросило одновременно и в жар, и в озноб.
Я посмотрела на Артёма.
Он сидел рядом. Быстро-быстро проворачивал кольцо на пальце и не поднимал глаз от стола. Шея покраснела. Уши тоже. Пальцы побелели — так крепко он вцепился в край скатерти.
Четыре года. Каждый праздник. Каждая семейная встреча. Каждый тост, где перечислялись чьи-то заслуги, а на месте моего имени неизменно оставалась пустота. Я молчала ради него. Чтобы ему не пришлось выбирать между отцом и женой. Чтобы не портить ему вечер. Чтобы сохранить его спокойствие. А он просто сидел рядом и крутил кольцо.
— Артём, — произнесла я негромко, обращаясь только к нему. — Ты скажешь хоть что-нибудь?
Он поднял глаза. На секунду посмотрел на меня, потом взгляд метнулся вправо — к отцу. И снова вернулся ко мне.
— Марин, ну… папа выпил, ты же понимаешь… Давай потом, а?
Потом.
Это слово ударило сильнее, чем оскорбление. Маленькое, удобное, мягкое слово, которым можно накрыть любой пожар, будто подушкой. Потом. Полтора года назад, на Восьмое марта, было то же самое: «давай потом». Год назад, когда Дмитрий Сергеевич при Станиславе и Алексее сказал: «Зачем она тебе вообще?» — снова прозвучало: «потом, Марин, потом». Три месяца назад, на Новый год, когда он заявил, что я «и готовить не умею, и зарабатывать тоже», Артём только выдохнул: «Ты же знаешь отца… потом поговорим».
Но это «потом» ни разу не наступило.
Я поднялась.
Стул отъехал назад, ножки неприятно проскребли по линолеуму. Звук вышел резкий, будто кто-то провёл мелом по стеклу. Все двадцать человек смотрели, как я встаю. Спокойно. Не торопясь. Юбка слегка смялась, и я машинально провела по ней ладонью, разглаживая ткань.
Из сумки я достала телефон, нашла нужный контакт и нажала вызов. Два гудка.
— Игорь, добрый вечер. Подъезжайте, пожалуйста, к дому. Садовая, четырнадцать. Да, на служебной. Спасибо.
Я завершила звонок, убрала телефон обратно и повернулась к столу.
Дмитрий Сергеевич всё ещё стоял на прежнем месте. Рюмка была зажата в руке, рот чуть приоткрыт. Его красное лицо заметно побледнело, словно кто-то убавил яркость.
— Это кому ты сейчас звонила? — спросил он.
— Водителю.
— Какому ещё водителю?
— Моему. Служебному.
Тишина стала ещё плотнее. Станислав отодвинул рюмку с такой осторожностью, будто она была не обычной дешёвой стопкой за сорок гривен из строительного гипермаркета, а тончайшим хрусталём. Тётя Нина наконец положила вилку на тарелку. Алексей впервые за весь вечер поднял голову.
Я выпрямилась. Плечи сами расправились. Четыре года за этим столом я сидела, втянувшись в себя. Старалась быть меньше. Тише. Незаметнее. Почти прозрачной.
— Дмитрий Сергеевич, — сказала я ровно. — Приживалка — это человек, который живёт за чужой счёт. Пользуется чужим, ничего не вкладывая. Ест чужой хлеб и своего не приносит. Определение простое. Так вот, позвольте мне наконец рассказать, кто я. Потому что за четыре года вы ни разу не поинтересовались. Вам это было не нужно.
Он молчал. Впервые за вечер — действительно молчал.
— Я региональный директор всеукраинской сети «Мастер-Дом». Строительные материалы. Четырнадцать магазинов по области. В моём подчинении двести восемьдесят человек. Моя зарплата — сто тридцать шесть тысяч гривен в месяц.
Я остановилась не ради красивого эффекта. Просто нужно было вдохнуть. Воздух в комнате стал тяжёлым, густым, пропитанным запахом еды, алкоголя и чужого стыда.
— Это примерно в три с половиной раза больше, чем получает ваш сын. Тот самый сын, которого вы хвалите на каждом семейном празднике. И я ни разу не сказала ему: «Ты мало зарабатываешь». Ни разу. За все четыре года.
Артём рядом дёрнулся. Краем глаза я заметила, как он выпрямился, будто его резко толкнули в спину. Ладони легли на стол. Кольцо наконец перестало вращаться.
— Массажное кресло, которое стоит у вас в гостиной, — то самое, за тридцать пять тысяч гривен, — выбрала и оплатила я. Продукты на этот стол я тоже привезла и оплатила наполовину. Потому что Артём попросил. А я не стала ничего высчитывать, потому что считала вас семьёй. Его семьёй.
Дмитрий Сергеевич медленно опустил рюмку. Поставил её на стол. Раздался глухой короткий стук — как точка в конце фразы.
— Но за четыре года вы ни разу не спросили, чем я занимаюсь. Не захотели узнать, как я живу, кем работаю, чего добилась. Вам было удобнее считать меня приживалкой. А Артёму было удобнее вас не поправлять.
Свекровь в кухонном проёме прижала полотенце к груди. Ольга сидела за столом, опустив взгляд. Она знала. Единственная из всех.
— Марина… — начал Артём тихо. Голос у него был сиплый, будто воздуха не хватало.
— Четыре года, — перебила я. — Четыре года я приходила в этот дом. Привозила подарки. Помогала готовить. Резала салаты. Улыбалась, когда хотелось встать и уйти. И все эти четыре года ты молчал, пока твой отец называл меня приживалкой. Тридцать два праздника. И ни одного слова в мою защиту. Ни одного.
Артём стоял рядом.
