Выше меня почти на целую голову — и всё равно как будто меньше. Плечи сгорблены, шея втянута. Так он всегда держался рядом с отцом.
С улицы донёсся низкий, ровный гул двигателя. По занавескам скользнули фары, жёлтый свет полосой прошёлся по стенам, на секунду высветил лица за столом. У калитки остановилась тёмная Camry.
Я сняла сумку со спинки стула и вышла в прихожую. Десять шагов по старому паркету, который жалобно скрипел под каблуками. Моё пальто висело на третьем крючке: серое, шерстяное, с аккуратными узкими лацканами. Я надела его, застегнулась до самого горла. Думала, что руки начнут трястись. Но пальцы слушались. Ровные, спокойные.
— Марина, постой! — Артём выскочил следом. По коридору тяжело застучали его быстрые шаги. — Зачем было устраивать это при всех? Мы могли бы поговорить потом. Дома. Нормально…
— Потом — это когда, Артём? — я повернулась к нему. — Через полгода? Через год? Или когда твой отец придумает для меня что-то ещё погрубее — тоже «потом»?
Он осёкся. Просто стоял посреди прихожей, опустив руки вдоль тела.
— Тебе нужно было произнести всего одну фразу, — сказала я уже тише. — Любую. «Папа, хватит». Или: «Марина работает». Или хотя бы: «Это кресло купила она». Одно предложение за четыре года, Артём. Одно.
Ответа не последовало.
Я распахнула входную дверь. С крыльца потянуло сыростью и холодом. Конец марта только назывался весной: в воздухе ещё стоял запах талого снега и мокрой земли. Лампочка над дверью гудела, подмигивая неровным светом.
Игорь ждал возле машины. Увидев меня, молча открыл заднюю дверь. За полтора года работы со мной он давно понял: если я не говорю, значит, спрашивать не надо.
Перед тем как сесть, я оглянулась.
Артём остался в дверном проёме. За его спиной виднелся кусок гостиной: накрытый стол, тарелки, хрустальные рюмки. Два десятка людей сидели так тихо, будто боялись пошевелиться. Дмитрий Сергеевич всё ещё не отошёл от своего места. Его крупный неподвижный силуэт темнел в глубине комнаты.
Где-то на подоконнике, за занавеской, продолжал сипеть старый радиоприёмник. Выключить его никто не догадался.
— Когда поймёшь, с кем ты, позвони, — сказала я. — Номер у тебя есть.
Я села в салон. Игорь прикрыл дверь осторожно, без хлопка. Внутри пахло кожей и хвойным ароматизатором, который болтался под зеркалом. Сиденье уже нагрелось — подогрев был включён.
Машина плавно тронулась. В боковом зеркале я ещё видела Артёма на крыльце. Он не поднял руку, не сделал ни шага. Просто стоял под мигающим фонарём. Из-за этого света казалось, будто его пробирает дрожь. Но дрожал не он. Дрожала лампа.
Минуло десять дней.
Дмитрий Сергеевич так и не набрал мой номер. Ни единого раза. Я, если честно, и не рассчитывала. Зато на третий день написала Ольга: «Отец ходит по дому, дверьми хлопает. Мама сказала ему, что он сам виноват. Он и на неё сорвался. Потом притих. Сел в кресло — в то самое, твоё — и просидел там часа два молча. Про приживалку больше не вспоминает. Но извиняться тоже не собирается».
Артём приезжал два раза.
В первый — уже на следующий день. Принёс тюльпаны. Семь штук. Поставил их в вазу на кухне, сел напротив меня и долго рассматривал столешницу, будто там было написано, что ему делать дальше.
— Давай просто забудем, — наконец произнёс он. — Отец вспылил. Перебрал немного. Он не хотел тебя обидеть.
Я заварила чай, налила ему чашку, поставила перед ним. Себе сделала другую.
— А ты, Артём? — спросила я. — Ты тоже не хотел? Все четыре года, пока молчал?
Он поднял глаза — и тут же отвёл взгляд. Провёл пальцем по краю чашки. Обручальное кольцо провернулось на пальце. Его старая привычка.
— Я не молчал, — выдавил он негромко. — Просто… я не понимал, как правильно сказать. Папа же…
— Такой, какой есть, — закончила я за него. — Знаю. Ты повторял это тридцать два раза.
Через двадцать минут он ушёл. Тюльпаны остались на кухне. К вечеру один из них уже повис головкой вниз.
Во второй раз Артём появился спустя неделю. Уже без цветов. Сел на ту же табуретку, где сидел до этого, и долго молчал. Я его не подгоняла: открыла ноутбук и работала за другим концом стола.
Потом он сказал:
— Ты меня унизила. При всех. Зарплату мою назвала. Теперь родня… сама понимаешь.
Я закрыла ноутбук и посмотрела на него прямо.
— Я не ставила цель тебя унизить, Артём. Я хотела, чтобы твой отец наконец услышал не намёки, а конкретику. Цифры. Факты. Чтобы он не смог снова махнуть рукой и сделать вид, что ничего не было.
— Но ты сказала про мою зарплату. При двадцати людях.
— А он назвал меня приживалкой. Тоже при двадцати людях. И не впервые — в тридцать второй раз за четыре года.
Артём провёл ладонью по лицу, нажал пальцами на переносицу и закрыл глаза.
— Я не вернусь туда, где была раньше, — сказала я. — Если хочешь быть со мной, поговори с отцом. Не через меня. Сам. Объясни ему, кто я такая. Не я должна доказывать, что имею право на уважение. Это ты должен был сказать ещё четыре года назад.
Он поднялся. Ничего не ответил. Только кольцо на его руке коротко блеснуло — как оказалось, в последний раз.
Дверь за ним закрылась тихо. Без хлопка.
Я осталась на кухне одна. За окном сгущались сумерки. Фонарь через дорогу горел ровным жёлтым кругом — почти такой же, как у дома свёкра, только этот не мигал.
На столе стояла чашка с остывшим чаем. Артём так её и не допил. Я взяла чашку, вылила чай в раковину, сполоснула и поставила сушиться. Потом заварила себе свежий.
Телефон зазвонил почти сразу. Руслан. По работе. Отчёт по Полтаве: магазин готов, открытие через пять дней. Графики согласованы, бригада закончила ремонт. Двести восемьдесят человек ждали моих решений. Четырнадцать магазинов продолжали работать, потому что каждый день я приходила, считала, проверяла, отвечала, разбиралась, принимала решения. Восемь лет в компании. Два года — на этой должности.
Я вернулась за стол, открыла ноутбук. На экране светилась таблица с цифрами — план на второй квартал. На запястье тихо тикали тонкие часы с белым циферблатом. Те самые, корпоративные.
Приживалка.
А на подоконнике негромко гудел радиоприёмник. Я купила его месяц назад на барахолке — почти такой же, как у Дмитрия Сергеевича. Старый, хрипловатый, но вполне рабочий.
Только у меня он не стоял без дела и не собирал пыль. Я его включала.
А Артём так и не позвонил.
Четыре года я молчала ради мужа. А он ради меня не произнёс ни слова. Так правильно ли я сделала, что ушла с юбилея, или всё-таки надо было дождаться разговора дома?
