На повестке стоял контракт на поставку технологического оборудования.
Дверь приоткрылась почти бесшумно. В переговорную вошёл запоздавший представитель украинской стороны.
Вострецов.
Безупречный костюм, знакомые дорогие часы, прежний загар — будто с их последней встречи в нём ничего не изменилось. Он занял место, раскрыл папку, поднял взгляд и наткнулся прямо на неё.
Марина сразу заметила момент узнавания. Пальцы, лежавшие на краю листа, вдруг застыли. Кадык нервно дёрнулся. Он перевёл глаза на Танаку, затем снова на неё, потом обвёл взглядом остальных участников за столом. И Марина поняла: он лихорадочно складывает факты.
Она не оставила ему ни паузы, ни возможности перехватить ситуацию. Спокойно продолжила перевод:
— Танака-сан хотел бы уточнить график поставок на третий квартал. Кроме того, он предлагает отдельно обсудить пункт о страховании на случай форс-мажорных обстоятельств.
Вострецов медленно, с заметным усилием, кивнул.
— Третий квартал нас устраивает, — произнёс он тоном человека, который уже проиграл, но всё ещё пытается держаться как победитель.
За следующие два часа он ни разу не заговорил по-японски.
Когда встреча завершилась, Танака задержался в комнате, пока Марина собирала оборудование и убирала наушники в кейс. Он подошёл ближе и легко коснулся её плеча.
— Отличная работа.
Марина поклонилась. Потом вышла в коридор и остановилась у высокого панорамного окна. Под декабрьским небом раскинулся Киев. Днепр внизу тускло отсвечивал свинцом, у берега уже собирались первые льдины.
Она вынула телефон.
— Мам, помнишь, я рассказывала тебе про новую работу? Так вот, она началась. Я только что переводила переговоры. На японском. Потом всё расскажу, когда увидимся.
В трубке повисла тишина. Марина поняла: мама плачет.
— Я тебя люблю. Целую.
Она убрала телефон, надела наушники и глубоко вдохнула. Через двадцать минут должна была начаться следующая сессия.
По Днепру медленно плыли льдины. В переговорной снова горел свет.
И никто больше не щёлкал пальцами.
