Не любовь рухнула у неё внутри. Рухнуло другое: Марина вдруг осознала, что всё это время бережно прижимала к груди не драгоценность, а искусную фальшивку. Настоящего ей, как выяснилось, никто даже не собирался давать.
Максим впервые появился у окошка её отдела весной. Марина тогда работала оператором в расчётном центре: принимала посетителей с квитанциями, разбиралась с переплатами, ошибками в начислениях и чужими жалобами. Он подошёл без привычной раздражённости, не повышал голос, не требовал «немедленно разобраться», а даже пошутил насчёт долга, который ему приписали за чей-то счётчик. Потом вернулся — уже с шоколадкой, будто в благодарность за исправленную ошибку. Спустя неделю пригласил её выпить кофе. Через месяц встречал у выхода после работы. А через три уже говорил так, что у неё сжималось сердце: с ней, мол, ему впервые захотелось перестать жить на черновик.
Марина поверила ему вовсе не от наивности. Просто она слишком долго справлялась со всем одна, без свидетелей и без права устать. Мама жила далеко, подруги давно растворились в собственных семьях, а по вечерам её квартира казалась до боли прибранной, тихой и пустой. Максим вошёл в эту пустоту удивительно естественно: поправил перекосившуюся дверцу шкафа, привёз лекарства, когда она слегла с простудой, запомнил, какой чай она любит и сколько сахара не кладёт. Он не торопил её, не давил, не обижался на осторожность. Теперь Марина понимала это иначе: он не заботился — он присматривался.
Дверь кладовой едва слышно скрипнула. В узкую щель снова заглянула та самая сотрудница ресторана.
— Идёмте. Они пока в зале, но долго не будут ждать. Скоро начнут искать.
Она быстро провела Марину через кухню. Мимо прошёл повар, бросил на них короткий взгляд и тут же отвёл глаза, будто не хотел знать лишнего. Потом женщина вывела её во двор. Мелкий дождь рассыпался по асфальту серой дрожащей рябью. Сотрудница сняла фартук, скомкала его у груди и тихо сказала:
— Не выходите через главный вход. Обойдите за угол и там поймайте машину. Ему не отвечайте и ничего не объясняйте.
— Кто вы? — Марина едва узнала собственный голос.
— Светлана Андреевна. Моя племянница уже попадалась ему. Тогда он жил под другим именем. Если захотите услышать всё — завтра в одиннадцать я буду в кафе возле рынка. Но не приходите, если он поедет вместе с вами.
Как Марина добралась домой, она потом почти не помнила. Максим звонил без остановки, писал, что места себе не находит, что тётя в ужасе, что он сейчас начнёт обзванивать больницы. Она сидела на заднем сиденье машины и смотрела на экран телефона, где каждое нежное слово внезапно стало липким, чужим, омерзительным. Дома Марина заперла дверь, накинула цепочку и долго стояла в прихожей в мокром пальто, не в силах даже снять обувь. Слёз не было. Внутри будто всё высохло и сжалось до маленького тугого комка.
Утром она написала Максиму, что ей стало плохо от нервов, что она стыдится своего внезапного побега и хочет просто один день пролежать в тишине. Он ответил ласково, почти трогательно: просил разрешить приехать, привезти продукты, посидеть рядом, ничего не спрашивать. Марина набирала сообщения коротко и осторожно, словно держала между пальцами тончайшее стекло. Ей было необходимо, чтобы он продолжал верить: она ничего не поняла.
В кафе у рынка Светлана Андреевна пришла в старом пальто, с усталым лицом и покрасневшими от недосыпа глазами. Об Алине она говорила без лишних подробностей, но от каждого слова становилось тяжелее. Племяннице досталась небольшая сумма после раздела семейного имущества. Она купила комнату, потом познакомилась с мужчиной, который представлялся Артёмом, поверила в близкую свадьбу и согласилась помочь ему «поднять своё дело». Подписала кредитный договор, доверенность и ещё какие-то бумаги о займе. Через несколько дней мужчина исчез, а Алина осталась одна — с долгами и таким стыдом, который оказался страшнее любых писем из банка.
— Я тогда не успела её остановить, — проговорила Светлана Андреевна, не поднимая глаз от чашки. — Видела же, что он слишком правильный, слишком гладкий. Но разве влюблённая женщина слушает? Потом я искала его как могла. Нашла Дарью — ещё одну такую же пострадавшую. А месяц назад увидела вашего Максима у ресторана и сразу поняла: он снова начал.
— Вы обращались в полицию?
— Обращалась. Мне сказали: нужны доказательства. Не подозрения, не мои слёзы и не рассказы пострадавших, а записи, документы, одинаковая схема. На этом он и держится. Женщины ведь сами всё подписывают.
Марина долго молчала. Ей хотелось уехать к матери, выключить телефон, уволиться, сменить замки и стереть из памяти лицо Максима. Но за этим желанием упрямо стояла другая, простая и страшная мысль: если она исчезнет молча, когда-нибудь следующая женщина сядет за такой же столик, будет нервно теребить салфетку и пытаться понравиться очередной «родственнице».
Светлана Андреевна записала ей номер Игоря Михайловича — бывшего сотрудника следственных органов, который теперь помогал людям разбираться с документами и частными проверками. Он оказался немолодым, суховатым в общении человеком с внимательным взглядом и неприятной привычкой не утешать пустыми обещаниями. Игорь Михайлович выслушал Марину, внимательно просмотрел её переписку с Максимом, а потом попросил подробно записать всё, что она услышала в коридоре ресторана, пока память ещё удерживает интонации, паузы и отдельные фразы.
— Взять его сразу не выйдет, — сказал он наконец. — Но можно заставить его повторить тот же порядок действий и самому выдать себя. Только для этого понадобится ваше участие. Дальше будет самое трудное.
