Она тогда сказала, что Марина живёт с мужем и ребёнком, а семье с малышом нужно отдельное жильё.
К семи я уже была у маминого подъезда. Дверь она распахнула ещё до того, как я успела нажать на звонок: видимо, заметила из окна, как я иду от остановки. На ней был всё тот же синий халатик в мелкий белый горох — старый, выстиранный, но почему-то до сих пор любимый. Я помнила, как много лет назад она купила его на базаре возле автостанции.
— Заходи, — сказала мама. — Снимай обувь, мой руки. Я тебе суп подогрела.
В прихожей тянуло варёной капустой. На кухонном столе под чистым полотенцем лежала выпечка. Я пошла в ванную, открыла старые краны — они скрипнули, как всегда. Мама их так и не заменила, хотя я не раз предлагала оплатить новые. Она только отмахивалась: мол, зачем тратиться, если эти ещё служат и я к ним привыкла.
На кухне за столом сидел Андрей, Маринин муж. Рослый, уже заметно лысеющий, в серой футболке с широким вырезом. Он трудился где-то на производстве, но где именно — я толком не знала. Мы с ним почти не разговаривали. Обычно он здоровался, коротко кивал и уходил в комнату к телевизору. В этот раз Андрей тоже кивнул, но остался на месте. Молча допивал чай и смотрел не на меня, а в кружку.
Марина устроилась рядом с Дмитрием. Малыш лежал на пледе прямо на полу — круглый, румяный, в синем комбинезоне. Он беспорядочно махал руками, открывал рот, будто пытался поймать воздух, а когда увидел меня, вдруг застыл, вытаращил глаза и громко заревел.
— Испугался, — бросила Марина, даже не подняв на меня взгляда. — Он к чужим не привык.
К чужим. Хорошее слово. Очень точное.
Я села на табурет у холодильника. Раньше там любил сидеть отец: смотрел в форточку и курил, пока мама ругалась из-за запаха. Передо мной поставили тарелку куриного супа с лапшой. Укроп, как всегда, был нарезан почти в пыль — мама иначе не умела. Я взяла ложку. Выпечку она не предложила: у неё был порядок, сначала суп, потом всё остальное.
— На работе у тебя как? — спросила мама.
— Нормально, — ответила я, остужая суп. — Смен хватает. Зарплату дают вовремя. Ипотеку плачу.
— Ипотека, ипотека, — с раздражением повторила она. — В твоём возрасте детей бы растить, а не за долги цепляться.
Я промолчала. Этот разговор мы уже пережёвывали столько раз, что сил спорить не осталось.
— Мы тут посоветовались, — начала мама, и я сразу поняла: пирожки сегодня были приманкой, а не просто угощением. Разговор, ради которого меня позвали, начался раньше чая, значит, дело считалось у них важным. — Марина через два месяца выходит на работу. Ты же знаешь, она хороший специалист. Её зовут в отдел развития. Перспектива, карьера.
Марина, не отрываясь от телефона, согласно кивнула.
— А Дмитрий с кем будет? — спросила я, хотя ответ уже лежал на поверхности.
— С тобой, — сказала мама.
Я медленно положила ложку на край тарелки.
— Мам, я работаю.
— Да какая это работа? — резко отозвалась она. — Одна беготня. Сколько ты там получаешь? Двадцать тысяч гривен? Марина, когда выйдет, будет получать в пять раз больше. Ты головой подумай: семье надо помочь.
Я действительно подумала. Потом сказала спокойно:
— У меня ипотека. Пять тысяч двести гривен каждый месяц. Коммуналка ещё примерно тысяча восемьсот. Проезд, продукты, одежда. Если я уволюсь, платить будет нечем.
— Переедешь к нам, — неожиданно вмешался Андрей. Голос у него был низкий, глухой, будто из пустой бочки. — Место найдём. Двушка, конечно, небольшая, но раскладушку поставить можно. Поместишься.
Раскладушка. Мне сорок два года, у меня есть собственная квартира, а они всерьёз предлагали мне раскладушку в маминой двушке.
— С голоду не умрёшь, — добавила мама. — У меня пенсия, Андрей работает, Марина скоро тоже начнёт. Нормально проживём. Чем плохо?
— Мам, я не хочу жить у сестры на раскладушке, — сказала я.
Мама нахмурилась, поджала губы и посмотрела на меня так, словно я отказалась не от неудобного места для сна, а от самой семьи.
