Он молчал, потому что слишком хорошо понимал: когда Виктория говорит именно так, спорить уже бессмысленно. Черта была перейдена, и назад дороги не оставалось.
Людмила Петровна быстро уловила, что сын не станет загораживать ее собой. Лицо ее перекосилось, из глаз хлынули крупные, злые слезы. Не сказав больше ни слова, она развернулась и почти бегом ушла в свою комнату — собирать вещи.
Ровно через два часа в прихожей резко щелкнул замок. Потом хлопнула входная дверь. Людмила Петровна уехала на такси, так и не услышав от невестки ни прощания, ни попытки остановить ее.
Виктория и Дмитрий остались вдвоем на кухне.
Тишина в квартире стала плотной, тяжелой, почти осязаемой. Казалось, она давит на стены и забивает воздухом горло. Максим был на тренировке и должен был вернуться только спустя час. У них оставалось время — как раз на разговор, которого оба боялись больше всего за все десять лет совместной жизни.
Первым не выдержал Дмитрий. Он поднялся, подошел к жене и осторожно потянулся к ее рукам. Виктория отступила на шаг. Не резко, без истерики, но так твердо, что он сразу опустил ладони.
— Вика, пожалуйста, просто выслушай меня, — произнес он глухо. Голос у него срывался, в нем было настоящее отчаяние. — Я понимаю, как все это выглядит со стороны. Но клянусь тебе всем, что мне дорого: я никогда, ни одной секунды, не сомневался в тебе. Ты же слышала, что я сказал маме. Я всегда знал, что Максим — мой сын.
Виктория смотрела прямо на него.
— Тогда зачем? — спросила она коротко.
Дмитрий шумно выдохнул, будто эти слова вырвали из него силой.
— Потому что она меня изводила! Каждый день одно и то же, снова и снова. Я уже не мог это слушать. У меня голова раскалывалась от ее намеков, подозрений, истерик. Я думал: пусть сделает эту проклятую бумажку, убедится, успокоится и наконец оставит нас в покое. Я не представлял, что она полезет в нашу шкатулку и возьмет деньги тайком. Честно, не знал! Если бы понял, что у нее нет средств, я бы сам ей дал…
Он осекся.
Собственные оправдания вдруг стали звучать жалко даже для него самого. Каждая новая фраза не спасала, а только глубже затягивала его в вину.
Виктория молча смотрела на мужчину, которого любила много лет. На человека, с которым делила дом, постель, семейные расходы, мечты, планы, тревоги. И в этот момент внутри нее окончательно оформилась страшная мысль.
— Я тебе верю, Дмитрий, — сказала она тихо. — Правда верю. Верю, что ты не сомневался, что Максим твой сын. Но дело не в этом. Есть вещь, которую я не знаю, смогу ли простить.
Она обняла себя за плечи, словно ей вдруг стало холодно. Этот холод шел не с улицы и не из комнаты — он поднимался откуда-то изнутри.
— Ты знал, что твоя мать подозревает меня в измене. Знал, что она решила собрать материал у нашего ребенка. Тайком. Как воровка. Может, срезала ему волосы, может, еще что-то придумала — я даже знать не хочу. Ты позволил ей делать это за моей спиной. Позволил ей унижать меня, копаться в нашей семье, устраивать эту мерзость. И все это время молчал.
Дмитрий опустил взгляд.
— Я не хотел скандала, — выдавил он. — Не хотел, чтобы вы окончательно рассорились…
— Нет, — перебила Виктория, и в ее голосе не было ни крика, ни слез. Только беспощадная ясность. — Ты скрывал это не ради меня. И не ради Максима. Ты просто хотел спрятаться от маминых истерик. Чтобы тебе было спокойнее.
Она сделала паузу, потом добавила еще тише:
— Тест на отцовство ты выдержал, Дмитрий. А вот проверку на доверие, на честность и на способность защитить свою семью — нет.
Он стоял перед ней неподвижно.
— Я думала, что рядом с тобой мне безопасно, — продолжила Виктория. — Что ты моя опора. Что если кто-то попытается вытереть об меня ноги, ты хотя бы встанешь рядом. А оказалось, ты готов впустить такого человека в наш дом, дать ему разрушать меня изнутри и просто наблюдать со стороны — лишь бы тебя самого не трогали. И даже сегодня ты пытался прикрыть ее кражу из наших общих денег. Только бы я ничего не узнала.
Дмитрий не ответил.
Ответить было нечего. Ее слова били точно, без лишней жестокости, но от этого становились еще больнее. Это была не вспышка гнева, не обвинение, брошенное в запале. Это была правда, выверенная до последней детали.
Виктория отвернулась и вышла из кухни.
Ей нужно было остаться одной, иначе она могла сломаться прямо при нем. Пальцы дрожали, дыхание сбивалось, но слез уже не было. Она дошла до спальни, закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе прислониться к ней спиной.
Мир, который еще утром казался прочным, рассыпался на глазах. То, что она считала надежным основанием их брака, дало глубокую трещину.
Теперь Виктории предстояло решить самое тяжелое: сможет ли она когда-нибудь простить Дмитрия — или этот вечер стал началом конца их семьи.
