Началось всё с самого обычного промозглого вторника в конце апреля. Я едва успела вернуться с работы: на ходу скидывала туфли, прижимала плечом телефон к уху и одновременно слушала, как в трубке возмущённо звенит голос клиента, недовольного годовой отчётностью. Из кухни уже тянуло жареными котлетами — Андрей, к моему облегчению, успел почистить картошку, и за это я мысленно поставила ему жирный плюс. Сумку я бросила на тумбу в прихожей, наконец выдохнула и пошла туда, откуда доносился запах ужина.
— Марин, привет, — Андрей обернулся от плиты, сжимая в руке деревянную лопатку.
Вид у него был подозрительный. Слишком старательный, слишком мягкий, даже какой-то виноватый. За годы брака я уже выучила: если муж смотрит на меня такими круглыми глазами, значит, произошло одно из двух. Либо он нечаянно угробил какую-нибудь мою любимую вещь, либо его родня снова решила вмешаться в нашу спокойную жизнь.
— Привет, — я прищурилась и прошла к раковине, чтобы помыть руки. — По твоему лицу можно предположить, что к нам собирается твоя мама?
— Да нет, мама как раз дома. У неё давление, — Андрей почесал затылок той самой лопаткой и оставил на волосах бледную мучную полоску. — Тут другое дело. Оксана звонила. Прямо в трубку рыдала, Марин. У неё же Максим в этом году колледж заканчивает, помнишь? Он после школы поступил в наш городской технологический, на бюджет. Сейчас уже четвёртый курс, диплом почти на носу.
Я перекрыла воду, тщательно вытерла ладони кухонным полотенцем и повернулась к мужу. Его сестра Оксана жила в райцентре, примерно в ста пятидесяти километрах от нас. Женщина она была шумная, напористая, умела выбивать своё, но при этом постоянно чувствовала себя самой несчастной на свете. Почти любой разговор с ней неизбежно сводился к одному: как трудно одной поднимать сына без мужа и какие все вокруг бессердечные.
— Помню, конечно, — сказала я. — Рада за Максима. Он, кажется, парень неглупый.
— С общежитием у них беда, — Андрей тяжело вздохнул и выключил конфорку под котлетами. — Их корпус с первого мая закрывают на ремонт. Там аварийное состояние. Всех приезжих студентов расселяют как попало. Кому-то дали места аж на окраине, откуда до колледжа два часа добираться с пересадками, а Максиму вообще отказали. Оксана в панике. Снять комнату на два месяца, пока сессия и защита, для неё неподъёмно. Она сейчас в магазине работает на полставки.
Внутри у меня негромко, но отчётливо звякнул первый тревожный колокольчик. Семейный опыт давно научил: такие вступления никогда не заканчиваются фразой «ну просто пожалей её». После них обычно следует просьба, от которой сложно отказаться, не став чудовищем в глазах всей родни.
— Андрей, давай сразу к сути, — попросила я. — Чего именно хочет Оксана?
— Марин, только ты не заводись с порога, хорошо? — муж подошёл ближе и хотел взять меня за локти, но я осторожно отстранилась и села за стол. — Она просит, чтобы мы пустили Максима пожить у нас. Совсем ненадолго. Полтора месяца, максимум два. До конца июня.
Он торопливо продолжил, будто боялся, что я успею вставить своё категорическое «нет»:
— Он тихий, не пьёт, не гуляет. Целыми днями то на занятиях, то в библиотеке, то за дипломом сидит у компьютера. Мы его и не заметим, честное слово. Ну куда ему сейчас деваться?
Я молча оглядела нашу двухкомнатную квартиру. Уютную, вылизанную, выстраданную. Мы совсем недавно закрыли кредит за ремонт в гостиной. Каждую штору, каждую полку, каждый коврик выбирали не наспех, а с любовью. Я так дорожила тем, что после тяжёлого рабочего дня могу прийти домой, закрыть за собой дверь и оказаться в тишине. Детей у нас не было, и мы давно привыкли к своему маленькому, размеренному, закрытому миру.
— Андрей, у нас всего две комнаты, — медленно сказала я. — Гостиная проходная. Где он, по-твоему, будет спать? На нашем новом диване?
— Максиму девятнадцать, он не избалованный. Постелем сверху старое байковое одеяло, и с диваном ничего не случится. Парень реально оказался в тупике. Родная тётка родного племянника на улицу выставит? Мама узнает — с давлением сляжет. Скажет, что мы в городе совсем зачерствели.
— А почему твоя мама не может взять его к себе? — вполне резонно спросила я. — Она одна живёт в двухкомнатной хрущёвке.
— Марин, ну ты тоже сравнила, — Андрей развёл руками. — Маме семьдесят два. У неё тишина, режим, она в девять вечера уже спать ложится. А парню к экзаменам готовиться надо, он и до полуночи может сидеть. Да и от неё до колледжа ему на трёх автобусах пилить. А от нас — пятнадцать минут пешком через парк. Правда, давай поможем. Всего-то два месяца.
Я уже понимала, что спорить почти бессмысленно. Если сейчас упрусь и скажу жёсткое «нет», то автоматически превращусь в главную злодейку семейства. Андрей будет ходить с обиженным видом, свекровь начнёт названивать и рассуждать о родственной взаимовыручке, а Оксана разнесёт по всем знакомым и родственникам историю о том, как зажравшаяся городская невестка пожалела угол для бедного мальчика.
— Хорошо, — выдохнула я после паузы. — Но только на строгих условиях. Первое: он убирает за собой сам. Никаких чашек, тарелок и крошек, оставленных где попало. Второе: никаких ночных посиделок с друзьями в нашей квартире. Третье: в конце июня, как только получит диплом, собирает вещи и едет домой. Без разговоров про «найти работу», «ещё немного пожить» или «просто погулять по городу». Мы договорились?
— Маринка, ты у меня золото! — Андрей сразу просиял, подскочил ко мне и поцеловал в щёку. — Я сейчас Оксане позвоню, обрадую. Она за тебя молиться будет. Максим вообще тише воды, ниже травы, вот увидишь.
Если бы тогда я знала, насколько глубоко ошибаюсь.
Максим приехал в пятницу вечером. На пороге стоял высокий сутулый парень в растянутом худи, с огромным рюкзаком за плечами и потрёпанным системным блоком под мышкой. Лицо бледное, с подростковыми воспалениями, взгляд скользящий, не задерживающийся ни на чём надолго. В прихожей он пробормотал что-то отдалённо похожее на «здрасте» и тут же уткнулся в телефон.
— Проходи, Максим, — я постаралась улыбнуться как можно приветливее. — Вот здесь твоё место, в гостиной. Диван раскладывается. Шкаф, к сожалению, освободить не получится, там наши зимние вещи, но я выделила тебе две нижние полки в комоде и вешалку на двери.
— Ага, пойдёт, — равнодушно сказал племянник.
Он опустил системный блок прямо на ковёр возле телевизора, воткнул в розетку целый клубок проводов и уселся на диван, даже куртку не сняв.
— Максим, ты, наверное, с дороги голодный? — Андрей засуетился вокруг него так, будто привёз не девятнадцатилетнего парня, а больного птенца. — Марина суп сварила, котлеты свежие. Иди руки помой, поужинаем вместе.
— Не, я шаурму на вокзале взял, — отмахнулся тот, уже запускавший на мониторе какой-то загрузчик. — Мне завтра ко второй паре. Я пока в компе посижу.
Через секунду в его ушах оказались наушники, и он будто отрезал себя от всего происходящего вокруг.
Я посмотрела на Андрея. Муж ободряюще улыбнулся и шёпотом сказал:
— Ну вот, видишь? Тихий. Сидит себе, никому не мешает.
Первые три дня, если честно, действительно прошли относительно спокойно. Максим уходил рано, возвращался поздно, закрывался в гостиной и до глубокой ночи щёлкал клавишами. Правда, меня почти сразу начало раздражать, что он никогда не здоровался первым, когда я приходила с работы, и регулярно оставлял после себя чашки. На четвёртый день на журнальном столике я обнаружила уже три пустые кружки с засохшими следами сладкого чая и обёртку от глазированного сырка, прилипшую к деревянной поверхности.
— Максим, — позвала я, войдя в гостиную.
Он сидел спиной ко мне, в наушниках, и с каким-то остервенением водил мышкой по коврику. Я подошла ближе и аккуратно коснулась его плеча. Парень вздрогнул, вытащил один наушник и посмотрел на меня так, словно я прервала не игру, а важнейшие переговоры международного уровня.
— А? Что такое?
— Максим, у нас дома так не принято, — спокойно сказала я. — Попил чай — отнеси кружку на кухню и вымой. А мусор со стола выбрасывают в ведро, а не оставляют лежать.
Племянник окинул меня тяжёлым, чуть наглым взглядом девятнадцатилетнего подростка, которому чужая женщина посмела сделать замечание.
— Ладно, потом уберу, — буркнул он. — У меня катка идёт, отходить нельзя.
И тут же вставил наушник обратно.
Это самое «потом» не наступило ни через час, ни через три. Когда Андрей вернулся с работы, кружки по-прежнему стояли на столике, а обёртка всё так же красовалась рядом. Скандал я устраивать не стала. Просто молча указала мужу на этот маленький натюрморт. Андрей вздохнул, сам унёс посуду на кухню, а потом тихо поговорил с племянником в гостиной. Что именно он ему сказал, я не слышала. На следующий день журнальный столик был чистым. Зато зона бедствия плавно переместилась на кухню.
К концу второй недели пребывания Максима наша жизнь начала постепенно, но неотвратимо превращаться в коммунальный кошмар. У племянника был поразительный талант: он умудрялся занимать собой всё пространство, при этом оставаясь абсолютно слепым к любым бытовым обязанностям.
В субботу утром меня разбудил непонятный шум с кухни. На часах было около семи. Я накинула халат и вышла из спальни, ещё не до конца проснувшись. У плиты стоял Максим. На сковороде дымилась какая-то чёрная масса, а по квартире расползался удушливый запах горелого сала. Стол был заляпан сырым яйцом, скорлупа валялась прямо на разделочной доске, а новая пачка дорогого сливочного масла, купленная мной накануне, была зверски расковыряна грязным ножом и брошена без обёртки на столешницу среди хлебных крошек.
— Максим, что здесь происходит? — от увиденной картины у меня буквально перехватило дыхание.
— Да яичницу жарю, — совершенно спокойно ответил он, даже не обернувшись. — У вас сковородка какая-то тупая, всё к ней прилипает. И соли нормальной нет, одна крупная.
— Это тефлоновая сковорода, её нельзя скрести железной вилкой, которую ты сейчас держишь! — я шагнула ближе и потянулась к его руке, чтобы остановить его.
