Я почти силой вытащила у него из пальцев вилку.
— Для такой сковороды существует силиконовая лопатка, — сказала я, стараясь не сорваться на крик. — И объясни мне, пожалуйста, почему на столе такой бардак?
— Ой, Марина Дмитриевна, ну чего вы сразу заводитесь из-за ерунды? — Максим коротко фыркнул и наконец повернул ко мне голову. В глазах у него мелькнула насмешка. — Мама так и говорила: вы, городские, на чистоте совсем помешанные. Ну капнуло яйцо, и что? Тряпкой раз провёл — и порядок.
Он соскрёб свою подгоревшую массу в тарелку, вытащил из пакета ломоть хлеба, пакет так и бросил раскрытым, а потом, шлёпая по полу грязными босыми пятками, направился в гостиную. Газ под пустой сковородой, от которой уже шёл сизый дымок, он выключить даже не подумал.
Я осталась стоять посреди кухни, чувствуя, как мелко подрагивают пальцы. И дело было уже не в сковородке, не в испорченном покрытии, не в растёкшемся масле и даже не в грязи. Меня кольнула совсем другая фраза — это его: «мама говорила». Значит, там, у себя в райцентре, Оксана вместе со свекровью уже успели обсудить меня со всех сторон. Уже посмеялись над моей «одержимостью чистотой», пока я здесь бесплатно кормила, поила и терпела их великовозрастного сына.
Вечером мы с Андреем впервые по-настоящему серьёзно поговорили.
— Андрей, я больше не вытяну, — произнесла я, когда мы закрыли за собой дверь спальни. — Твой племянник ведёт себя так, будто поселился в гостинице с полным пансионом. Он не просто ничего не делает по дому — он как будто специально ломает наш обычный порядок. Ты видел ванную после того, как он помылся? Шторка вся в пене, на полу лужа, грязные носки лежат на стиральной машине, хотя корзина для белья стоит в полуметре!
Андрей сидел на краю кровати, опустив плечи, и устало тёр ладонями лицо. Последние недели он пропадал на работе почти без выходных, и эти домашние сцены явно выбивали из него последние силы.
— Марин, ну потерпи ещё немного, — сказал он глухо. — Всего три недели прошло. Его просто нормально не приучили, понимаешь? Оксана одна его растила, постоянно на работе, вот и упустила. Сейчас у него нервное время, диплом на носу, экзамены, стресс.
— Стресс? — я даже усмехнулась, но смех вышел злым. — Стресс сейчас у меня. Я сегодня открыла холодильник, чтобы ужин приготовить, а там половины кастрюли борща нет. И весь сыр съеден — тот самый, который я купила для запеканки. Он ночью, пока мы спим, приходит на кухню и сметает всё подряд, как будто его неделю не кормили. Хоть бы один раз спросил: «Марина Дмитриевна, можно взять?» Хоть бы раз купил хлеб к общему столу!
— Ну не выставлять же его на улицу в середине мая, — Андрей развёл руками. — Куда он денется? Давай я сам с ним поговорю. Нормально поговорю. Жёстко, если надо.
Он действительно поговорил. На следующий день Максим даже вернулся из магазина с пакетом молока и батоном, демонстративно поставил всё на кухонный стол и пробурчал что-то вроде: «Это в дом». Но его показательной сознательности хватило ровно на два дня. А затем началось такое, что прежние грязные кружки, крошки и носки показались мне невинными мелочами.
В пятницу у меня выдался день, после которого хотелось только лечь и не шевелиться. Я вела бухгалтерский учёт у нескольких небольших фирм, и как раз у одной из них началась камеральная налоговая проверка. Голова гудела от цифр, актов, пояснений, звонков и бесконечных уточнений. К концу рабочего дня я мечтала об одном: добраться домой, встать под горячий душ, заварить себе чай и посидеть хотя бы полчаса в полной тишине. Андрей заранее предупредил, что задержится на объекте почти до десяти вечера, и я, честно говоря, даже обрадовалась: значит, дома будет спокойно.
К нашей двери я подошла около восьми. Уже в общем коридоре услышала странный глухой гул. Из квартиры доносилась тяжёлая ритмичная музыка, такая басовитая, что от неё будто дрожала стена. Я остановилась, нахмурилась, вставила ключ в замок и распахнула дверь.
Первым ударил запах. В прихожей стояла смесь дешёвого пива, перегара и табачного дыма. В нашей квартире никогда не курили: даже Андрей, когда ему хотелось сигарету, выходил на общий балкон в коридоре. На полу валялась чужая обувь — несколько пар грязных кроссовок и стоптанных кед, брошенных как попало.
Из гостиной неслись хохот, звон стекла и такой мат, что у меня внутри всё похолодело.
Я медленно прошла по коридору и замерла на пороге комнаты. На несколько секунд у меня буквально пропал голос.
На нашем светлом диване развалились двое каких-то мутных парней. Один сидел, вытянув ноги, и держал открытую бутылку пива так небрежно, что тёмная пена капала прямо на обивку. На журнальном столике, между моими декоративными свечами и аккуратно сложенными журналами, стояли три пластиковые полуторалитровые бутылки. Там же, на газете, лежала жирная недоеденная сушёная рыба. По ковру была россыпью разбросана шелуха от семечек. Сам Максим сидел за компьютером, в наушниках, и орал что-то в микрофон. Рядом с ним крутилась ярко накрашенная девица в короткой юбке и тянула электронную сигарету, выпуская к потолку густые сладковатые клубы пара.
— Это что такое? — спросила я негромко.
Но, видимо, в моём голосе было столько холода и ярости, что даже музыка из колонок показалась тише.
Девица с сигаретой резко замолчала и уставилась на меня. Парни на диване лениво повернули головы. Один, с прилизанными сальными волосами, осклабился.
— О, народ, похоже, хозяйка нарисовалась. Здрасьте, тёть Марин. Мы тут Максу с дипломом помогаем.
Максим сорвал с головы наушники. Лицо его моментально покрылось красными пятнами. Он явно был уверен, что я вернусь позже: по пятницам я иногда задерживалась у подруги или заходила после работы по магазинам.
— Марина Дмитриевна… мы это… просто чуть-чуть посидеть решили, — начал он мямлить, пытаясь заслонить собой бутылки на столике. — Экзамен сегодня тяжёлый был, мы сдали, ну и…
— Вон, — перебила я и указала пальцем на дверь. Руки у меня дрожали, но голос, к счастью, звучал твёрдо. — Все. Немедленно. Из моей квартиры.
— Слышьте, тёть, а чего так грубо-то? — подал голос второй парень, медленно поднимаясь с дивана. — Мы вообще-то к другу пришли. Макс здесь живёт, если что. И гостей звать имеет право.
— Макс здесь не живёт, — отчеканила я, делая шаг в комнату. — Он временно находится в этой квартире, потому что мы пожалели его и пустили. А вы сейчас берёте свои вещи, свои бутылки, свою рыбу и исчезаете отсюда за тридцать секунд. Иначе я нажимаю тревожную кнопку, и охрана будет здесь минут через пятнадцать. Вот им и будете объяснять, кто у кого в гостях.
Судя по всему, мой тон и слово «охрана» подействовали лучше любых уговоров. Девица первой схватила сумочку.
— Ой, да ну его, пацаны, пошли отсюда. Тут какая-то тётка неадекватная.
Парни нехотя собрали бутылки, бурча себе под нос, потащились в прихожую, кое-как обулись и вышли, напоследок хлопнув дверью так, что в коридоре дрогнул воздух.
В квартире повисла тяжёлая тишина. Только кулер компьютера Максима продолжал тихо гудеть. Он стоял посреди гостиной, смотрел на меня исподлобья, и в его взгляде уже не было ни растерянности, ни вины — только злость и обида.
— И зачем вы это устроили? — вдруг выкрикнул он. Вся его утренняя робость испарилась. — Вы меня перед ребятами унизили! Просто в грязь втоптали! Я что, не человек, что ли? Мне расслабиться нельзя? Вы со своими правилами уже достали! Мама правильно говорила: вы злая и эгоистичная, вам только ваши ковры и диваны важны!
Я перевела взгляд на мокрое пятно от пива, которое медленно расползалось по светлой ткани дивана. Потом на шелуху, застрявшую в длинном ворсе ковра. На мелкий пепел возле телевизора. На липкий след от рыбы на столешнице.
— Собирай вещи, Максим, — сказала я тихо.
Он осёкся.
— Что?
— Ты всё услышал. Складывай рюкзак, выключай компьютер. Через полчаса тебя в этой квартире быть не должно.
— Да вы не имеете права! — он лихорадочно схватил телефон со стола. — Уже вечер! Я дяде Андрею сейчас позвоню!
— Звони кому хочешь. Можешь маме звонить, можешь бабушке. Но здесь ты больше не ночуешь и ни одной минуты лишней не остаёшься. Время пошло. Если через тридцать минут твои вещи всё ещё будут в комнате, я вынесу их на лестничную площадку.
Я развернулась, ушла в спальню и закрыла дверь на защёлку. Внутри всё кипело так, будто я сама сейчас взорвусь. Почти сразу в руке завибрировал телефон. На экране высветилось имя Андрея. Максим, конечно, уже успел пожаловаться.
— Марина! — голос мужа был встревоженный и одновременно злой. — Мне Макс звонит чуть ли не в истерике, говорит, ты его из дома выгоняешь. Ты с ума сошла? Девятый час вечера! Куда он сейчас пойдёт?
— Андрей, приезжай домой, — ответила я, с трудом сдерживая слёзы. — Просто приезжай и сам посмотри, что твой тихий племянник сделал с нашей гостиной за один вечер. Он привёл пьяных приятелей, они залили пивом диван, засыпали ковёр шелухой, ели рыбу на моём столике и курили в комнате. А когда я сказала им уходить, он накричал на меня и заявил, что я злая тварь, которая думает только о коврах. Если ты сейчас встанешь на его сторону, Андрей, то на вокзал вместе с ним поедешь и ты. Я закончила.
Я отключила звонок, не дожидаясь ответа.
За стеной сразу началась возня. Максим с грохотом выдёргивал провода, швырял вещи в рюкзак, хлопал ящиками. Через пятнадцать минут входная дверь захлопнулась с такой силой, что в серванте жалобно звякнули стёкла.
Я вышла в гостиную, опустилась на колени перед диваном и стала пытаться оттереть пивное пятно обычной влажной салфеткой, хотя прекрасно понимала: тут уже нужна нормальная химчистка. И только тогда у меня наконец прорвались слёзы, которые я держала в себе весь вечер.
Андрей вернулся ближе к десяти. Входная дверь хлопнула как-то неуверенно, и по тяжёлым шаркающим шагам в прихожей я сразу поняла: спокойно поговорить у нас не получится.
Он даже не снял обувь. Прошёл в гостиную прямо в куртке и остановился посреди комнаты, оглядывая последствия погрома: почти пустой журнальный столик с жирным следом от рыбы, распахнутую балконную дверь, через которую сквозняк выносил последние остатки едкого химического запаха.
