— Мам, мы в субботу к тебе выберемся? — голос Марины был таким уверенным и бодрым, будто она вовсе не уточняла, а просто сообщала уже принятое решение.
Я в это время разбирала на веранде кучу старого трикотажа, выбирала растянутые футболки на тряпки и прижимала телефон плечом к уху.
— Приезжайте, конечно, — ответила я. — Только, Марин, ты бы заранее говорила. Я хоть пирог успею испечь.
— Ой, мам, ну ты же знаешь, у меня всё всегда в последний момент. И ещё… Алексей хочет родителей своих прихватить. Они сто лет у тебя на даче не были, хотят воздухом подышать. Совсем ненадолго, буквально на пару часов. Ты же не против?
Я сложила пополам футболку с растянутой горловиной и на секунду застыла. Со своими родственниками мы виделись от силы три-четыре раза за год, хотя жили в одном городе. Родители Алексея люди неплохие, тут спорить нечего, но дом у меня не резиновый. Шестьдесят квадратов — это не усадьба, а четыре взрослых человека в нём уже ощущаются тесно. Но Марина просила таким тоном, что отказать я не смогла.
— Хорошо, — сказала я после паузы. — Но именно на пару часов.
В ту первую субботу всё и правда прошло спокойно. Они приехали около двух, выпили чай с песочным пирогом, посидели на веранде. Виктор Петрович, отец Алексея, рассказывал, как у него в этом году пошли огурцы, а я показывала свои клумбы. Разговор тек легко, без неловкости и лишнего шума. К шести вечера они уехали.
Через месяц всё повторилось почти в точности. Потом ещё раз. А потом эти самые «пара часов» незаметно дотянулись до ужина, и Марина, пока я на кухне нарезала помидоры в салат, тихо сказала мне:
— Мам, можно они у тебя сегодня останутся? Виктору Петровичу тяжело туда-обратно за один день, спина разболелась.
Я кивнула. Что такое больная спина, мне объяснять было не нужно. Полгода назад меня так скрутило, что я целую неделю не могла нормально подняться с кровати. Марина тогда приезжала через день, привозила продукты, помогала по дому. Поэтому я всё понимала.
Они переночевали у меня. Я постелила им в дальней комнате на втором этаже, а сама устроилась внизу.
Утром я проснулась от запаха жареного теста. На кухне уже кипел чайник, а Ирина Михайловна, мать Алексея, стояла у плиты и переворачивала оладьи.
— Вы только не подумайте ничего плохого, Наталья Андреевна, — сказала она, обернувшись ко мне с лопаткой в руке. — Просто мы рано поднялись, а вы ещё спали. Вот я и решила немного помочь.
На столе уже стояла тарелка с румяными оладьями, открытая банка моего смородинового варенья и три чашки. Только моей любимой кружки с незабудками на месте не оказалось. Нашлась она спустя полчаса: Виктор Петрович унес её наверх, потому что, как он объяснил, «там как раз не было подходящей чашки для чая».
Я промолчала. Всё-таки сваты.
За следующие полгода редкие визиты «на пару часов раз в месяц» превратились в привычный порядок. Почти каждую пятницу вечером Марина звонила и говорила:
— Мам, мы завтра с Алексеевыми приедем. Ирина Михайловна шашлыка захотела, мясо я куплю.
А я после этого шла за картошкой, овощами, зеленью, ставила опару на хлеб, потому что Виктор Петрович очень любил домашний хлеб, а Ирина Михайловна всякий раз нахваливала: «У Натальи он какой-то особенный, прямо воздушный». В итоге за выходные я стала печь уже по три буханки: одну съедали сразу, две остальные забирали с собой.
Потом исчезли даже предупреждающие звонки. Просто в субботу часов в десять утра за воротами раздавался шум мотора, я выглядывала в окно и видела машину Алексея.
— Мы тут подумали: чего дома сидеть? Погода отличная. Вот и решили к бабе Наталье съездить.
К бабе Наталье. Это обо мне. Мне уже шестьдесят.
