Из них последние пятнадцать лет я честно отработала в бухгалтерии на заводе и ни разу не ощущала себя какой-то «бабой». А тут вдруг стала.
Я перестала справляться даже с собственным домом. По пятницам после уборки я едва держалась на ногах, а к воскресному вечеру жилище выглядело так, будто через него за два дня прошёл маленький санаторий с полной сменой отдыхающих. Четыре наволочки, шесть полотенец — потому что Ирина Михайловна непременно брала одно для лица, другое для тела. Простыни и пододеяльники приходилось перестирывать каждую неделю.
Как-то в субботу я устроилась на табуретке в углу веранды, положила ладони на колени и молча наблюдала, как Ирина Михайловна вынимает из горшка мою герань.
— Наташенька, ей здесь света маловато, вы не замечали? Надо бы поставить поближе к окну.
Мне хотелось ответить, что эта герань девять лет стоит именно на этом подоконнике и каждое лето цветёт такими пышными шапками, что соседи заглядываются. Но я прикусила язык. Во-первых, не хотела устраивать сцену при Марине. Во-вторых, внутри снова зашевелилось это привычное, липкое чувство: неудобно, ты же хозяйка, гости приехали, надо быть приветливой.
В тот раз они собрались домой уже почти затемно. Я вышла на крыльцо проводить. Марина быстро чмокнула меня в щёку, Алексей просто кивнул, а Виктор Петрович в это время укладывал в багажник трёхлитровую банку моих маринованных огурцов.
— Вам ведь одной столько всё равно не съесть, Наталья Андреевна.
Я стояла у калитки, смотрела, как за их машиной медленно оседает дорожная пыль, и чувствовала внутри не злость даже, а какую-то тяжёлую, вязкую пустоту.
В понедельник утром я окончательно решила: всё, дальше так нельзя. Набрала Марину.
— Марин, нам с тобой нужно поговорить.
— Мам, что-то случилось?
— Ничего ужасного. Просто давай так: вы с Алексеем приезжайте, когда хотите, ты моя дочь. Но его родителей, пожалуйста, привозите реже. Я правда устаю. У меня дом, а не база отдыха.
На том конце повисла пауза. Потом Марина слишком бодрым голосом произнесла:
— Мам, ну что ты начинаешь? Они же к тебе хорошо относятся. Ирина Михайловна тебя всё время нахваливает, говорит, что Алексею с тёщей невероятно повезло.
— Повезло, значит, — повторила я. — Только эта «золотая тёща» по воскресеньям потом лежит пластом, потому что спину так прихватывает, что ни наклониться, ни выпрямиться. А у меня и без гостей дел полно: огород, закрутки, клубника опять пошла. Я уже не девочка, Марина.
— Но мы же помогаем!
— Кто помогает? Вы? Марин, я вас кормлю, стираю за вами полотенца, меняю постели, убираю после всех. Где здесь помощь?
Я услышала её тяжёлый вздох. Она сказала, что поговорит с Алексеем, и разговор на этом закончился.
На следующий вечер, во вторник, они приехали вдвоём. Конечно же, не предупредив. Я как раз стояла у забора в старых рабочих штанах и выпалывала мокрицу после дождя. Услышав машину, я вся похолодела: неужели опять все? Но из салона вышли только Марина и Алексей.
Мы прошли на веранду и сели. Чай я даже не стала предлагать.
Алексей начал сразу, без долгих вступлений. Он откинулся в плетёном кресле, смотрел на меня ровно, спокойно, с такой уверенностью, будто пришёл разбираться с подчинённой.
— Наталья Андреевна, Марина мне всё передала. Я хочу понять, в чём проблема. Вы говорите, что устали. Но что это значит — устали? Вы на пенсии. У вас дом, участок, вы целый день сами себе хозяйка. Неужели вам жалко, если раз в неделю приедут пожилые люди, побудут на свежем воздухе?
Я смотрела на него и словно видела чужого человека. Это тот самый Алексей, который семь лет назад смущённо просил у меня разрешения жениться на Марине? Тот, с кем мы когда-то вместе выбирали рассаду для его первого балкона? Сейчас он разговаривал со мной так, будто я провинилась и должна оправдываться.
— Алексей, — произнесла я негромко и заставила себя не отвести глаз.
