Именно тогда Артём впервые вслух произнёс, что, кажется, мы слишком быстро решили пожениться. Мы сидели всё на той же кухне, где когда-то устраивали проверку моего чихания на его секретарше. Я спросила прямо, хочет ли он развода. Артём опустил взгляд на столешницу и сказал, что сам пока не понимает.
Нос не отозвался никак.
И почему-то именно это ударило сильнее всего: он говорил правду.
Я спросила, не Наталья ли Сергеевна помогла ему прийти к такому выводу. Артём тут же вскинул голову и начал уверять, что мама здесь совершенно ни при чём и вообще в нашу жизнь не лезет.
Я чихнула.
Мы оба застыли.
Раньше мы бы после такого рассмеялись. Теперь в комнате не появилось даже тени улыбки.
Спустя примерно неделю Артём сообщил, что всё обдумал и решение принял.
Детей у нас не было. Делить нам, по сути, тоже оказалось нечего: квартира, в которой мы жили, принадлежала его отцу, машина числилась за ним же. Спорить было не о чем, да и сил на споры у меня уже не осталось.
Мы подали заявление на расторжение брака.
Ещё через месяц всё было завершено.
Из РАГСа Артём вышел рядом со мной. На ступеньках он постоял молча несколько минут, потом тихо попросил у меня прощения. Нос не шелохнулся.
Я только кивнула.
— Вот этому верю.
Он предложил довезти меня, но я отказалась.
Наверное, впервые за весь наш недолгий брак я сделала что-то, не прикидывая, как к этому отнесутся его родители, понравится ли это Наталье Сергеевне и не станет ли мой поступок поводом для очередного семейного обсуждения.
Цветы оказались честнее людей
После развода никакого красивого перерождения, как в кино, со мной не случилось. Первые месяцы были серыми, вязкими и довольно безрадостными.
Я сняла комнату у пожилой женщины на окраине Киева. В комнате стояли кровать, шкаф и стул. Стул качался сам по себе — независимо от того, сидел на нём кто-то или он просто грустил в одиночестве у стены.
На работу я устроилась администратором в небольшой цветочный салон.
На собеседовании хозяйка спросила, хорошо ли я разбираюсь в цветах. Я очень уверенно сказала:
— Конечно.
И сразу чихнула.
Так мы обе без лишних вопросов оценили мой профессиональный уровень.
Сначала мне доверяли телефон, накладные, приём поставок и выяснение отношений с курьерами, которые считали, что «через полчаса» и «завтра утром» — это примерно одно и то же. Параллельно я пыталась выучить названия растений и понять, чем пионовидная роза отличается от обычной, если обе колются и обе стоят так, будто их выращивали лично короли.
Потом заболела одна флористка. Хозяйка сунула мне в руки секатор и попросила собрать что-нибудь простое, без подвигов.
И вдруг получилось неплохо.
Даже странно хорошо.
Моя бабушка всю жизнь возилась с цветами. Она могла взять три тюльпана, ветку сирени, старую банку из-под компота — и сделать такую красоту, что соседки заходили «просто посмотреть», а уходили с завистью и просьбой дать отросток чего-нибудь.
Видимо, какая-то часть этого умения всё-таки осталась во мне.
Через год я уже работала флористом. Потом появились постоянные клиентки, которые звонили не в салон, а именно мне. Потом стали заказывать букеты для дней рождения, помолвок, выписок, примирений и тех случаев, когда мужчина виноват, но пока ещё не понял насколько.
Свою крошечную мастерскую я открыла только на третий год.
Двадцать квадратных метров рядом с химчисткой.
Вывеску сделал знакомый. В названии иногда не загоралась буква «А», и вечерами моя «Мария» превращалась в загадочную «Мрия». Мне это даже нравилось. Я какое-то время всерьёз думала оставить всё как есть: звучало почти символично.
Потом потянулись корпоративные заказы. За ними — свадьбы.
На одной из таких свадеб я поправляла композицию возле длинного банкетного стола и вдруг вспомнила «Парадиз»: колонну, мамино синее платье, две вилки перед собой и собственное желание провалиться сквозь пол.
И неожиданно поняла, что уже не злюсь.
По крайней мере, в тот момент мне так показалось.
Наталья Сергеевна без рассадки
О том, что происходило в бывшей семье мужа, я узнавала не специально, а как-то между делом. Сначала разошлись Наталья Сергеевна и Андрей Павлович.
Их брак давно держался не на близости, а на привычке, большом доме, общем бизнесе, сыне и бесконечных гостях. Всё это позволяло довольно убедительно изображать благополучие, пока кто-нибудь не оставался с ними наедине.
Андрей Павлович съехал. Сеть автосервисов в основном принадлежала ему. После развода Наталья Сергеевна получила свою долю имущества, хорошую квартиру и деньги. Бедной она, конечно, не стала.
Но потеряла другое.
Она перестала быть женой Андрея Павловича — той самой женщиной, рядом с которой люди автоматически говорили мягче, улыбались шире и становились чуть внимательнее, чем обычно.
С Артёмом у неё тоже постепенно всё испортилось.
Сначала он, как мне рассказывали, винил мать в нашем разводе. Потом, думаю, всё-таки вспомнил, что заявление подавал не вместо него кто-то другой, а он сам. Через пару лет Артём уехал работать во Львов и стал звонить ей всё реже.
Подруги Натальи Сергеевны тоже не исчезли в один день. Просто со временем обнаружилось, что большая часть их дружбы была привязана к ресторанам, поездкам, праздникам, нужным знакомствам и красивым поводам собраться.
Пока Наталья Сергеевна накрывала стол, вокруг неё всегда находились люди.
А когда ей самой понадобилось, чтобы кто-нибудь вечером просто пришёл, сел рядом и помолчал, свободных мест внезапно оказалось намного больше, чем гостей.
Она сама меня нашла
В первый раз Наталья Сергеевна позвонила мне через четыре года после развода. Номер был незнакомый, поэтому её голос и фраза:
— Мария? Это Наталья Сергеевна.
застали меня совершенно врасплох.
Я как раз держала розу и от неожиданности уколола палец.
Бывшая свекровь звонила не для того, чтобы извиниться. Ей понадобился букет на юбилей бывшей коллеги. Кто-то показал ей страницу моей мастерской, а фамилию она заметила уже потом.
Заказ я приняла.
Она приехала сама — заметно постаревшая, но всё ещё безупречно причёсанная, собранная и одетая так, будто даже за хлебом выходила по внутреннему дресс-коду.
Наталья Сергеевна неторопливо осмотрела мастерскую, задержалась возле свадебной композиции и сказала, что у меня красиво.
Нос молчал.
Я поблагодарила.
Тогда она добавила, что всегда знала: руки у меня хорошие.
Я чихнула.
Мы обе замерли.
А потом я прикрыла рот ладонью и не смогла удержаться от смеха.
Наталья Сергеевна нахмурилась:
— Что смешного?
— Ничего, — сказала я. — Старая аллергия.
Она не поняла.
А я вдруг вспомнила Артёма, лилии на кухне и ту самую секретаршу. И от этого воспоминания стало не больно, а даже немного тепло.
Наталья Сергеевна забрала букет. Через месяц заказала ещё один. Потом позвонила уже без заказа и спросила, как я живу. Потом повторила это снова.
Так между нами протянулась странная тонкая ниточка, о которой я не просила и которую долго не знала, куда деть.
Иногда она говорила о здоровье.
