— Сколько живу, всё смотрю — и всё мало, — тихо добавил он. — Никак не могу привыкнуть.
— Ещё насмотришься, — ответила Ирина, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.
Артём коротко усмехнулся:
— Насмотрюсь… Знаешь, что я только теперь понял? Всю жизнь будто берег на потом. То лесопилка важнее, то печь переложить надо, то забор новый поставить. Всё казалось: вот закончу дела — тогда и поживу. А оказалось, нечего было откладывать. Надо было сразу сюда. На реку. И рядом с тобой.
Он вывел лодку почти на середину и опустил вёсла. Лодка замерла, потом её мягко подхватило течение, и она стала неторопливо разворачиваться на воде.
— Ирина, — попросил он вдруг. — Спой мне.
— Что? — она будто не сразу поняла.
— Песню спой. Ты ведь раньше пела.
Ирина запела. Негромко, почти вполголоса. Простую деревенскую мелодию, такую, где слов почти не нужно, потому что всё и так понятно. Артём слушал с закрытыми глазами, и лицо у него было мирное, светлое.
Вот так и прошёл их медовый месяц. Всего один год. Но прожили они его так, что другим и за десять лет не выпадает столько тепла.
К концу августа стало понятно: время подходит к последней черте.
Артём уже не заходил в столярку. Сначала сидел на крыльце и подолгу смотрел в сторону реки. Потом и до крыльца добираться стало трудно. В ночь с двадцать восьмого на двадцать девятое августа он просто не проснулся. Утром Ирина вошла разбудить его, а он лежал тихо и ровно, словно вернулся с реки, прилёг на минуту и задремал.
Она не закричала. Не заплакала сразу. Только присела рядом на край кровати и взяла его ладонь в свои руки. Ладонь ещё хранила тепло — широкая, жёсткая, вся в мозолях, рабочая, столярная. Ирина сидела так долго, пока хватало сил держаться.
Потом поднялась, распахнула окно и вышла на крыльцо. Утро стояло ясное, высокое, деревенское. Над водой поднимался тонкий туман.
«Вот и хорошо, — неожиданно подумала она. — Утро хорошее. Он такие любил».
Максим приехал на третий день. Теперь это был уже взрослый мужчина, двадцати семи лет, крупный, с городским лицом и такими же городскими руками. Он стоял возле гроба, смотрел на мать прямо, держался крепко, но внутри у него словно скребло чем-то острым.
После поминок, когда последние люди ушли и в доме стало непривычно пусто, Максим закрыл кухонную дверь и глухо спросил:
— Мам… Тётя Светлана сказала мне, что отец болел. Онкология. Ещё с прошлой осени. Это правда?
Ирина подняла на него глаза.
— Правда.
— И ты мне ничего не сказала? — он резко выпрямился. — Целый год, мам! Год! Я бы приехал. Я бы всё бросил, слышишь? Я ведь его последний год почти не видел по-настоящему!
— Ты видел его каждую неделю, — спокойно сказала Ирина. — По видеосвязи. Он рассказывал тебе, как лодку делает. Ты слушал, смеялся, спрашивал. А потом он говорил мне: «Максим таким умным стал, я бы его часами слушал». Ты нужен был ему именно таким — живым, весёлым, из столицы, с разговорами о будущем. А если бы я сказала тебе правду, что бы ты ему привёз? Жалость? Слёзы? Слова: «Папа, ты умираешь»? Тогда он бы не прожил эти месяцы, а доживал бы их. Времени у него и так было мало. Он сам выбрал, как провести остаток. А я выбрала, как ему в этом помочь.
— А ты? — Максим опустился на стул. — Ты-то как всё это вынесла?
— Никак, — Ирина горько улыбнулась сквозь слёзы. — Я тогда же и умерла, Максим. А потом прожила ещё один год заново. Теперь у меня жизни на двоих хватит. И на тебя тоже хватит.
Максим долго ничего не говорил. Потом поднялся, подошёл к матери и крепко обнял её — так, как обнимал в детстве, уткнувшись лицом ей в плечо. Ирина гладила его по затылку и шептала:
— Не плачь. Я ведь тебя не виню. Он слышал тебя, Максим. Все эти месяцы. Каждое воскресенье.
Через месяц, уже в сентябре, Максим вместе с матерью вышел к реке.
На песке лежала лодка — та самая, кедровая, с деревянной птицей на носу. Отцовская лодка. Максим перелез через борт, взялся за вёсла. Ирина устроилась на корме — там, где прежде сидел Артём.
— Греби, — сказала она сыну. — Отец говорил: у берега держись осторожно, а к середине выходи против течения. И греби ровно, без спешки. Он всё это умел.
Максим начал грести. Река была тихая, вечерняя, с первым туманом над водой. Ирина сидела на корме, положив ладонь на борт. Дерево там было чуть стёрто — именно в том месте, где обычно лежали руки Артёма.
— Мам, — негромко сказал Максим. — Расскажи мне. Про тот год. Про ваш медовый месяц.
И Ирина стала рассказывать. Про лодку. Про коньки. Про песни посреди реки. Про деревянных лошадок, которых он вырезал для детей. Про то, как она впервые за двадцать семь лет посмотрела на него по-настоящему и увидела: вот он, её муж. Молодой. Родной. Её.
А лодка шла по реке — тихая, кедровая, на двух вёслах. И на носу сидела деревянная птица, вырезанная отцовской рукой, и смотрела вперёд.
