Слова ударили её так, будто кто-то плеснул в лицо ледяной водой. Пальцы разжались сами собой, и семечки, которые она только что перебирала в ладони, мелко застучали по земле.
— Как это — опухоль? — спросила она, и голос у неё сразу осип, будто пересохло в горле. — Какая ещё опухоль?
Ольга неловко переступила с ноги на ногу.
— Да такая… настоящая. Потому живот и увеличивался. Говорят, почти три килограмма. Операцию будут делать, в областной больнице.
Галина Павловна поднялась не сразу. Сначала будто не поняла, куда ей девать руки, потом медленно встала. Лицо у неё за какие-то секунды стало пепельным.
— Оль… — выдохнула она. — Так это выходит… это я?..
Ольга отвела взгляд в сторону.
— Ну… ты ведь первая заметила. И первая людям сказала.
— Господи… — прошептала Галина Павловна. — Господи, что же я натворила…
Она повернулась и пошла в дом. До вечера её больше никто не видел.
А дальше началось самое мучительное.
Утром следующего дня, в понедельник, Галина Павловна пришла к дому Натальи Сергеевны. Было около десяти. Она долго топталась у калитки, не решаясь нажать на щеколду. В руках держала банку малинового варенья. Зачем взяла именно её, сама объяснить не могла. Просто идти с пустыми руками казалось совсем уж невозможным.
Наталья Сергеевна сидела на крыльце. Увидела Галину Павловну и не произнесла ни слова. Только смотрела — спокойно, устало, без всякого удивления.
— Наталья… Наталья Сергеевна… — Галина Павловна смялась, переминаясь с ноги на ногу. — Можно мне? Я вот… принесла… варенье. Малиновое. Домашнее.
— Заходите, — тихо ответила Наталья Сергеевна.
Галина Павловна прошла во двор. Банку поставила возле крыльца, а сама присела не рядом, а ниже, на ступеньку, будто заранее занимала место виноватой.
— Это я, — начала она и тут же замолчала. — Я всё сказала. Первая. Что вы… что у вас будто… — слова застряли у неё в горле, и по щекам покатились слёзы.
Наталья Сергеевна молчала.
— Я ведь не думала… Нет, что я говорю… Дура я. Старая безмозглая дура. Язык мой меня и погубил. Я не знала, что вы больны. Увидела живот — и сама себе напридумывала. А потом разнесла по людям. А оказалось вон что…
Она всхлипнула, достала платок и торопливо промокнула глаза.
— Я всю ночь глаз не сомкнула. Всё думала: как теперь жить? Как людям в лицо смотреть? Простите меня. Ради Бога, простите. Понимаю, такое, может, и не прощают. Но я всё равно прошу.
Наталья Сергеевна долго не отвечала. Потом заговорила ровно, но в каждом слове слышалась усталость.
— Галина Павловна, вы за один месяц испортили мне жизнь. Я двадцать пять лет живу среди этих людей, и никогда мне не было так стыдно выходить из дома. Дети показывают на меня пальцами. Родители требуют, чтобы из школы убрали «безнравственного педагога». Я ночами плачу в подушку, а днём езжу по врачам и жду операции. А вы говорите — не хотели. — Она горько покачала головой. — Никто никогда «не хочет». Только почему-то всё равно делает.
Галина Павловна разрыдалась уже в голос. Сидела на нижней ступеньке, закрыв лицо ладонями, и плакала тяжело, по-старушечьи, с надрывом.
— Да я же не со зла… — проговорила она сквозь рыдания. — Понимаете, мне одной пусто. Скучно. День прошёл — и никого. Никому я не нужна. А как начну что-нибудь рассказывать, меня слушают. Им интересно. И я будто снова кому-то нужна становлюсь. Хоть на минуту…
Наталья Сергеевна тихо вздохнула. Потом поднялась, подошла к ней и положила ладонь на плечо.
— Довольно, Галина Павловна. Уже ничего назад не повернёшь. Что случилось, то случилось.
Галина Павловна подняла на неё опухшие красные глаза.
— Вы простили меня?
— Не знаю, — честно сказала Наталья Сергеевна. — Я ещё не решила.
Но село уже всё знало. И село ждало, что будет дальше.
Через два дня произошло то, о чём потом вспоминали ещё очень долго. Одни рассказывали, потому что видели собственными глазами, другие — потому что им пересказали, но со временем эта история стала почти местной легендой.
Был вечер. В здании сельской администрации собрали сход — обсуждали ремонт дороги. Народу набилось много, человек пятьдесят, почти весь местный актив. Сидели в зале, спорили о щебне, грейдере, очередности работ. Заседание уже подходило к концу, когда дверь вдруг открылась, и на пороге появилась Галина Павловна.
Разговоры оборвались. Все разом повернули головы.
Она пришла нарядная: чистая кофта, новый платок, аккуратно завязанный под подбородком. Но лицо было бледным, а глаза — красными, заплаканными. Галина Павловна прошла не к столу, где сидели председательствующие, а прямо в середину зала, туда, где сидели люди. Остановилась и огляделась.
— Люди, — сказала она. Голос дрожал, но звучал достаточно громко. — Я хочу при всех сказать. Я, Галина Павловна Кротова, пустила слух про Наталью Сергеевну. Что она беременна. Что у неё якобы кто-то есть. Всё это неправда. От первого до последнего слова неправда. Я сама придумала и сама разнесла.
В зале стало так тихо, что слышно было, как кто-то неловко зашуршал бумагами.
— У Натальи Сергеевны опухоль, — продолжила она, и на этих словах голос её сорвался. — Через три дня ей будут делать операцию. А я про неё такое… такое говорила… — Она всхлипнула, но заставила себя продолжать. — Я прошу прощения. У неё. И у всех вас. Потому что я вас обманула. Вы мне верили, а я врала. Но перед Натальей Сергеевной моя вина самая большая.
Она обернулась к двери. Там стояла Наталья Сергеевна. Её привела сестра Светлана, сказав только одно: «Иди. Пусть люди увидят тебя. Хватит прятаться».
Наталья Сергеевна держалась рукой за дверной косяк и смотрела на Галину Павловну. А та сделала к ней несколько шагов и вдруг опустилась на колени прямо посреди зала, на виду у всех.
