— Чтобы хоть какой-то достойный пример перед глазами был, — бросила она, не снижая тона.
Наталья Сергеевна тогда даже не сразу уловила, к чему это сказано. Слова ударили неожиданно, и она на несколько секунд просто онемела. Татьяна Юрьевна, завуч, тут же поспешила вмешаться, попыталась перевести разговор на оценки, дисциплину, подготовку к концу года. Но сказанное уже повисло в воздухе.
И отравленная волна пошла дальше.
К середине мая Наталью Сергеевну пригласил к себе директор — Владимир Николаевич. Ему было около пятидесяти: человек не глупый, опытный, но настолько осторожный, что эта осторожность порой напоминала малодушие. Он долго не решался начать, перекладывал ручку с места на место, постукивал ею по столу, кашлял, будто слова застряли у него в горле. Наконец выдавил:
— Наталья Сергеевна, вы уж простите меня за такой разговор… Родители у нас беспокоятся. Письма пишут, заявления несут. Про моральный облик учителя, сами понимаете…
— Нет, — спокойно ответила она. — Не понимаю. Скажите прямо.
Владимир Николаевич заметно смутился, щеки у него порозовели.
— Ну… ходят разговоры, будто вы… В общем, будто вы ждёте ребёнка.
— И что с того? — спросила Наталья Сергеевна.
— Как это — что? — директор совсем растерялся. — А… отец кто?
Она медленно поднялась. Ножки стула протяжно скрипнули по полу, и Владимир Николаевич вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным.
— Владимир Николаевич, я не обязана ни перед вами, ни перед кем-либо ещё давать подобные объяснения. Но если уж вас это так тревожит, скажу: я не беременна. Никакого «отца» нет и быть не может. У меня серьёзные проблемы со здоровьем. Я езжу по врачам в Полтаву и жду результаты обследований. Теперь вам спокойнее?
— Да, да, конечно… — поспешно закивал он. — Я, собственно, так и предполагал. Вы меня извините. Это всё родители, сами знаете…
Она вышла из кабинета, прошла по школьному коридору. В учительской стояла вязкая, неловкая тишина. Кто-то уткнулся в журнал, кто-то делал вид, что занят телефоном, кто-то рассматривал крышку стола так усердно, будто там было написано спасение. Только Татьяна Юрьевна подошла ближе и негромко сказала:
— Наташ, не принимай близко. Люди иногда такие… Сама понимаешь.
— Понимаю, — ответила Наталья Сергеевна. — Только легче от этого не становится.
В тот вечер она долго сидела одна у окна. За стеклом белела черёмуха — та самая, что росла возле забора. Ветки качались на ветру, пахло весной, а у неё в груди стоял такой ком, что дышать было трудно. Двадцать пять лет она отдала этой школе. Сколько ребят через её руки прошло. Сколько хулиганов она вытянула, сколько тихих, забитых детей научила верить в себя. И теперь всё это перечеркнули одним грязным слухом? Теперь она для них — позор школы, женщина, о которой можно судачить за спиной?
Зазвонил телефон. Это был сын.
— Мам, привет. Как ты там?
— Нормально, Андрей. Всё в порядке.
— Точно? У тебя голос какой-то не такой.
— Просто устала. Конец учебного года, сам знаешь. Скоро экзамены.
— Может, мне приехать?
— Не нужно. У тебя работа. Я справлюсь.
Она отключила звонок и ещё долго держала телефон в ладони. Рассказать ему? Признаться, что страшно, что врачи молчат, что внутри растёт неизвестно что? Нет. Он начнёт переживать, сорвётся, будет метаться. У неё и так нервы на пределе. Как-нибудь выдержит.
А уже на следующий день всё перевернулось окончательно.
Из Полтавы Наталья Сергеевна вернулась поздним вечером. В руке она несла плотный пакет с бумагами из областной больницы. Дорога через село показалась бесконечной: те же взгляды из-под ресниц, те же шепотки за спиной, те же женщины у калиток. Только теперь ей было всё равно. Потому что в пакете лежала правда. И эта правда оказалась куда страшнее любой людской клеветы.
У неё нашли опухоль. Доброкачественную — слава Богу. Но большую. Очень большую. Врачи сказали: тянуть нельзя, операцию нужно делать срочно.
Дома она села на кухне и долго не могла пошевелиться. Слёзы текли сами, без рыданий, тихо, будто силы не осталось даже плакать по-настоящему. Потом Наталья Сергеевна вытерла лицо, заставила себя собраться и начала думать, кому следует сказать. Сыну — обязательно. Директору — тоже, больничный всё равно понадобится. А остальным? Остальным ничего объяснять она не собиралась. Пусть додумывают, если им так нравится.
Но скрыть правду не вышло.
Через три дня в село приехала её сестра Светлана — гинеколог из Киева. Она взяла отпуск, чтобы быть рядом с Натальей перед операцией. Светлана была женщиной прямой, острой на язык и терпеть не могла несправедливости. А когда от самой сестры, сквозь слёзы и сбивчивые объяснения, узнала, что о ней судачит всё село, то буквально вспыхнула.
— То есть как это — «нагуляла»? — Светлана даже задохнулась от возмущения. — У тебя опухоль весом почти три килограмма, а они тут языками мелют? Нет, я сейчас пойду и всем объясню!
— Света, не надо. Успокойся, прошу.
— Нет уж, Наташ. Это ты у нас всю жизнь святая и молчишь, когда тебя обижают. А я молчать не стану. Не позволю им тебя в грязи валять.
И она пошла. Сначала заглянула в сельскую администрацию. Потом направилась в школу. После этого зашла в магазин. Каждому, кто попадался ей на пути, Светлана говорила прямо, громко, без всяких намёков:
— У моей сестры опухоль. Слышите? Опухоль. Через неделю ей будут делать операцию, резать живот. А вы здесь беременность выдумали. Кто первый распустил эту гадость? Ну? Кто?
Село загудело снова. Только теперь уже совсем по-другому.
Правда разлетелась с такой скоростью, что прежняя сплетня показалась медленной. К воскресному вечеру уже все знали: Наталья Сергеевна больна. Серьёзно больна. И всё то время, пока её осуждали, обсуждали у заборов и перемывали ей кости, она просто ездила по врачам. Просто ждала диагноза. Просто боялась. Одна.
Женщины плакали и крестились. Мужчины мрачнели, прятали глаза, будто им лично было стыдно. А те, кто громче всех разносил грязные слухи, теперь сидели по домам и старались лишний раз не показываться людям.
Галина Павловна узнала одной из последних. Новость принесла Ольга, запыхавшаяся после магазина.
— Галя, ты слышала? У Натальи-то… не беременность вовсе. Опухоль.
Галина Павловна в тот момент сидела на лавочке у своего двора.
